Страница 5 из 72
Матюшкин, в отличие от старого фельдмаршала, прекрасно понимал: эти солдаты не должны стрелять линиями. Это варварство и растрата потенциала! Тот, кто владеет таким оружием, должен убивать врага на максимальной дистанции, выбивать офицеров, бить из укрытий, подлавливать вражеские колонны с флангов, растворяясь в лесу или складках местности. Штуцерники — это совершенно другой род войск, это не бездумные гренадеры для штыкового удара и не пушечное мясо линейной пехоты. Это хирургический инструмент.
Но сейчас этот инструмент использовали как тяжелую кувалду.
На самом деле, раздраженный Матюшкин уже начал видеть ошибки Голицына даже там, где их, по сути, не было. Да, солдаты палят архаичными линиями из новейшего оружия. Но почему? Да потому что этих вчерашних рекрутов просто не успели переучить на новый лад! Они умеют держать строй и стрелять залпом по команде. И в этом кровавом хаосе лучше безупречно делать то, что умеешь, пусть это и кажется тактически устаревшим, чем из рук вон плохо пытаться исполнять новаторские маневры.
Михаил Михайлович управлял войсками по железобетонному принципу: «От добра добра не ищут». То, что ломало шведов под Полтавой, должно сработать и здесь. Новшества, конечно, в армию внедрялись, но с таким зубовным скрежетом и саботажем, что если бы император узнал всю правду, полетели бы головы. Голицын игнорировал новые уставы, маршевые переходы организовывались по старинке, обозы плелись в хвосте. Именно из-за этой замшелой неповоротливости армия опоздала к месту развертывания на целых два дня!
А ведь операция рассчитывалась по часам, чтобы ударить одновременно всеми силами. Из-за упрямства командующего возник чудовищный риск: шведы могли успеть сконцентрировать достаточный контингент. Да, они вряд ли выиграли бы генеральное сражение, но пустили бы русской армии такую кровь, что поход захлебнулся бы в собственных лазаретах.
Между тем, передовая превратилась в конвейер смерти. Линии штуцерников методично, словно заводные механизмы, отрабатывали залп за залпом по ошметкам приближающейся кавалерии. Над полем продолжали рваться шрапнельные снаряды, осыпая обезумевших от ужаса шведов роем стальных шариков с высоты в пятьдесят-семьдесят метров.
Теперь это был лишь вопрос времени — когда окончательно перестанет существовать этот элитный, чудовищно опасный кавалерийский корпус. Если бы хотя бы треть этих кирасир вырвалась из капкана и ушла под защиту пушек крепости Або, они стали бы костью в горле русской армии. Из них сформировали бы летучие отряды, которые непрерывно резали бы коммуникации, жгли обозы и перехватывали фуражиров ушедшего вперед войска. Поэтому Голицын не имел права отпускать никого.
Только добить. Растоптать в кровавую грязь.
Еще немного времени. Еще несколько удачно легших снарядов. Еще шесть-семь безупречных штуцерных залпов — и шведская кавалерия станет лишь строчкой в списках безвозвратных потерь.
Матюшкин бросил взгляд на фланги, скрытые за лесопосадкой. Там, вцепившись в поводья рвущихся в бой коней, ждали своего часа легкие части. Как только шведы дрогнут и побегут, наступит время преследования. В дело пойдут уланы и дикая, необузданная конница башкир.
Их было немного, около тысячи сабель, но эти дети степей воевали страшно, сноровисто и безжалостно. Даже высокомерный Голицын, считавший себя просвещенным и цивилизованным европейским полководцем, не мог не признать: когда дело доходит до того, чтобы гнать и дорезать сломленного врага, лучше степняков с их кривыми саблями и арканами не найти никого. Они уже чуяли кровь.
— Командуйте срочную атаку кавалерии по флангам неприятеля! — выкрикнул Голицын, не в силах скрыть внезапно вспыхнувший, почти мальчишеский азарт. Глаза главнокомандующего лихорадочно блестели.
Он жаждал закончить это сражение красиво. На высокой, звенящей ноте, чтобы в петербургских домах, да и в любых европейских, никто и никогда не посмел упрекнуть его в том, что он выиграл баталию, прячась за спинами пушкарей. Фельдмаршал был человеком старой, рыцарской закалки. В его системе координат бой, в котором дело не дошло до яростной сшибки грудь в грудь, где металл не ударился о металл, а клинки не окрасились горячей кровью, считался «неправильным», почти бесчестным. И ради этой кровавой эстетики он прямо сейчас совершал роковую, чудовищную ошибку.
Матюшкин побледнел. Скулы генерал-лейтенанта нервно дернулись.
— Господин командующий! — он резко шагнул к Голицыну, игнорируя субординацию. — Выражаю категорическое негодование вашим приказом! Какая атака⁈ Дайте артиллерии и егерям еще пятнадцать-двадцать минут, и от шведского авангарда останется только кровавое месиво! А конницу отправьте в глубокий обход, чтобы отрезать им пути к отступлению к крепости. Это единственно верное решение, сберегающее жизни наших людей!
Генерал-лейтенант выпалил это на одном дыхании, злой скороговоркой. Он прекрасно знал, что Голицын на дух не переносит критики, особенно от него — Матюшкина, которого старый фельдмаршал втайне считал несправедливо возвысившимся «выскочкой» и фаворитом новой эпохи.
Лицо Голицына пошло красными пятнами гнева.
— Пока я здесь командующий, генерал, вы будете беспрекословно выполнять мои приказы! — его голос лязгнул металлом. — Сигнал кавалерии!
— Извольте. Но в своем докладе Государю я в точности отображу наше с вами жесточайшее противоречие, — ледяным тоном, глядя прямо в глаза командующему, отчеканил Матюшкин.
Запели горны.
Русская кавалерия сорвалась с места. Матюшкину было физически больно на это смотреть. Конные полки, наполовину укомплектованные молодыми, недостаточно обкатанными в конном строю солдатами, начали стремительно терять идеальную линию атаки. Несмотря на отчаянные крики офицеров, сыплющих проклятиями, лавина шла неровно, рвано.
И хуже всего было то, что уже через минуту по всей линии русских траншей понеслись истошные команды: — Отставить огонь! Пушки молчать! Штуцерным — стволы в землю!
Артиллеристы со злым бессилием отшатывались от заряженных орудий. Штуцерники опускали дымящиеся ружья. Еще мгновение — и русские стрелки начали бы косить своих же всадников, влетающих в зону поражения. На поле повисла жуткая, неестественная тишина, сквозь которую нарастал лишь глухой, утробный гул тысяч копыт.
Численное превосходство было на стороне русской кавалерии. Они с размаху, с диким хрустом и лязгом врубились в израненные, но не сломленные ряды шведов.