Страница 59 из 72
Глава 17
Смоленск.
27 мая 1726 года
Тот, кто никогда не мерил расстояния конными переходами начала восемнадцатого века, не знает, как звучит истинное отчаяние. Это звук скрипящей оси и хруст собственных позвонков на разбитой колее. В прошлой жизни, где скорость была нормой, я мог прыгнуть в машину или самолет и махнуть из Петербурга в Ростов за один короткий день.
Здесь же само понятие времени превращалось в вязкую, изматывающую пытку. Бесценные дни моей жизни, дни, за которые можно было перевернуть мир, сгорали в дорожной пыли. Обида от этого бессмысленно потраченного времени разъедала изнутри, как кислота.
Я пытался выжимать пользу даже из этой тряски. Изучал тракты, вглядывался в устройство городов, деревень, через которые мы шли. Но маршрут на юг — это проклятая, заезженная петля, которую я знал наизусть: Москва, Кашира, Тула, пропахший навозом Воронеж, пыльный Харьков… и, наконец, Киев.
Здравый смысл буквально кричал: спустись на воду! Сплав по рекам сэкономил бы мне недели. Но Днепр — это граница. Появление царских барок с охраной неминуемо вызвало бы панику на том берегу и до смерти перепугало бы моего «венценосного брата», польского короля Августа. Растревожило бы и казачество.
Рано. Пока рано. Хотя, глядя на карты, я тяжело сжимал кулаки. Весь бассейн Днепра — это исконно русская земля. Каждая пядь. И как бы ни легла карта в грядущей войне с турками, я знал одно: мне придется забрать эти земли обратно. Это даже не амбиции, это историческая неизбежность.
Да и сперва бы сделать Днепр судоходным, полноценно, а не так, чтобы таскать корабли по земле у порогов. Что там Потемкин сделал с порогами? Взорвал их? Нужно проработать этот вариант. Нам нужен судоходным Днепр. Это один из элементов выживания и развития всего русского юго-запада.
Выехав из Москвы, я сделал ход конем. Я запретил слать гонцов вперед. Никаких хлебосольных встреч, никаких выкрашенных к приезду царя заборов. Мы шли стремительно, жестко, в сопровождении небольшого, но ощетинившегося сталью конного отряда. И в какой-то момент я резко свернул на Смоленск. Хотел увидеть неприкрытую правду.
И я ее увидел.
Город не просто не впечатлил — он вызвал глухое раздражение. Экономика региона лежала в коме. Здесь, на стыке с западными рубежами Псковщины и Брянщины, всё еще смердело Речью Посполитой. Это была вотчина так называемого шляхетства — местного поместного дворянства.
Я прагматик. У меня не было к ним предвзятой ненависти, более того, в условиях надвигающейся войны мне отчаянно нужен был кадровый офицерский резерв, я нуждался в их саблях. Как бы то ни было, но эти шляктюки хотя бы не зациклены на сельском хозяйстве, частью могут быть и грамотными. Ну и в целом Смоленская военная община всегда стояла несколько обособлено, была сильной, но на империю, как я думаю, в недостаточной степени работала.
Аудиторские проверки вскрыли гнойник, от которого перехватило дыхание, еще ранее. Местная власть не просто не довела до ума рекрутчину и дворянскую службу. Мне откровенно, в глаза подсунули липу! В ревизских сказках число смоленских дворян было занижено в разы. Они прятались. Укрывались от государевой службы, прикрываясь местечковой круговой порукой.
Культурный код здесь был сломан. Смоленщина, побывав под пятой Польши, пропиталась ядом шляхетского гонора, и это разительно отличало ее от работящей Ярославской земли или купеческого Нижнего Новгорода.
Польская шляхта — это вообще феномен, достойный изучения в сумасшедшем доме. Во всей Европе, от Британии до России, дворянство, элита — это тонкая прослойка, от силы два процента населения. Хребет государства. В Польше же эта цифра раздулась до двенадцати, а то и пятнадцати процентов!
Плюс огромная масса мещан. Я смотрел на этих людей и не мог понять: а кто вас, дармоедов, кормит? Где те крестьяне, что должны нести на своем горбу эту армию «привилегированных»? Доходило до абсурда: местный шляхтич мог ходить в драных сапогах и сам пахать землю, но при этом кичился своим гербом и наотрез отказывался служить империи.
Полная, тотальная бесхозяйственность. Анархия, прикрытая спесью. И знатные хитрованы отсюда родом. Взять того же Меншикова, который был из смоленских дворян. Вот так и остальные. Не гнушаются ничего: обмана, прислуживать, хитрить и воровать.
Мои люди доложили: после предыдущих накачек и так называемой «учебы губернатора», в Смоленской губернии не изменилось ровным счетом ничего. Тишина и саботаж. Пытался губернатор только утвержденной Смоленской губернии, изменить и по уму сделать. Но не все вышло. Или пока столь мало получилось, что за ворохом бесхозяйственности и не видно изменений.
Глядя в окно кареты на покосившиеся крыши смоленского посада, я почувствовал, как внутри сжимается холодная, расчетливая пружина. Я вдруг отчетливо, до кристальной ясности понял, кого именно мне нужно распять на воротах. Мне нужна была показательная порка. Такая, чтобы звон оборванных жизней эхом докатился до Урала, чтобы остальные губернаторы, просыпаясь в холодном поту, понимали, какая именно ответственность на них возложена.
Время уговоров кончилось.
Но то, что я увидел, въезжая в Смоленск — «ключ-город», щит империи, — заставило мою кровь вскипеть так, что перед глазами поплыли красные круги.
Мы стояли на Днепровском мосту. Я тяжело спустился на землю, опираясь на знаменитую дубинку. Рядом, звеня шпорами, спешился генерал-майор Гавриил Кропотов — старый драгунский командир, которого я прихватил с собой из столицы. Его изрубленное шведами лицо оставалось бесстрастным, но желваки ходили ходуном.
Он был из тех, кто раскрыл чудовищное воровство князя Гагарина, сибирского губернатора, казненного Петром. Честный, как мне докладывали, принципиальный. Не имел протекций, не рос в чинах. И даже был ненавистным многим за то, что так рьяно боролся против казнокрадства.
Смоленская крепость, гордость Борьки Годунова, осыпалась. Прямо над нами зияла проплешина обвалившихся зубцов. У крепостных ворот, вросшая лафетом в весеннюю грязь, валялась пушка. А рядом… Боже, лучше бы я этого не видел. На паперти сидел солдат гарнизонного полка. В рваном зеленом мундире, превратившемся в лохмотья, он тянул грязную руку к проезжающим купцам.