Страница 43 из 72
— Леопольд… — обратился я к своему зятю. — От тебя тоже Россия ждет… скажем, коров. Пару тысяч, не нужно больше. Людишек в полк Макленбургский жду, да чтобы твое герцогство не задерживало жалование для этого полка в составе воинства русского.
Я замолчал. Ждал реакции. Она была, но сдержанная. Не о том я пока просил, чтобы вызывать серьезные волнения у зятя.
— А узнаю, что ты хоть дурным словом обозвал мою племянницу, уж не говоря, что руку на ее поднял… В Курляндии вдовствует моя кровинка, в Мекленбурге тоже вдова может быть, — сказал я, а герцог было дело попытался возразить. — Ты понял?
Повисла тяжелая пауза. Я впялил взгляд в Леопольда. Сучий потрох! Племянницу мою унижал, избивал. Да так, что воспитанная в духе подчинения мужу, по принципу: «бьет, значит любит», она все равно сбежала. И такие унизительные эпизоды удалось раздобыть Тайной канцелярии, что…
— Останешься в России. Не сложится у вас с Катькой, отправлю тебя в Сибирь. Изменишь ей с кем — Сибирь…
— Вы не посмеете! Мой сюзерен — император Священной Римской империи! — выкрикнул он.
— Я? — усмехнулся и только глазами показал своему нынешнему главе службы телохранителей на Леопольда.
Тут же под ручки белые его увели прочь.
— Пусть ума-разума наберется, немчура поганая. Будет мне тут, да еще и в моем же доме… — говорил я.
Так что традиционного для наших семейных посиделок веселого поедания десертов — когда обычно и звучали главные шутки, смех и дружеские родственные издёвки друг над другом — сегодня не случилось. Напряжение висело в воздухе.
Тишину разорвало лишь одно типично елизаветинское, пущенное меткой стрелой замечание. Лизавета, невинно хлопая пушистыми ресницами, посмотрела на грузную племянницу и звонко, на весь зал, протянула:
— Сестрица Анна, а вот вы давеча всё жаловались батюшке, что гуся не можете употребить одного в день, что средств в Курляндии ни на что не хватает… А может, вы просто тайком кого-то подкармливаете?..
Этот дерзкий намек Лизы на то, что в Курляндии Анна Иоанновна не брезгует привечать в своей постели конюхов, окончательно похоронил и без того натянутую атмосферу за столом. Анна так тяжело и злобно зыркнула на Елизавету, что мне захотелось прожить еще как минимум лет десять, лишь бы полностью искоренить саму возможность того, что какой-нибудь амбициозный дурак когда-либо поставит эту мою племянницу во главе России.
— Что ж, Пётр Алексеевич, — прервав повисшую тишину, обратился я к внуку. — Вам, мой наследник, оставаться здесь за главного. Прислушивайтесь к своему разуму, не натворите чего лихого и дурного. Завтра выйдет мой указ о том, что в мое отсутствие в Петербурге ваши решения будут приниматься как мои собственные. Но условие одно: во всем согласовывать их со своим учителем Антиохом Кантемиром и с канцлером Андреем Ивановичем Остерманом. Вот и посмотрим, чему вас научили, к чему вы хотели бы вести Россию.
Внук порывисто вскочил из-за стола. Глаза его вспыхнули восторженным огнем. Серебряная вилка со звоном упала на пол, но лакей, прислуживающий нам, с удивительным для его седин проворством успел ее подхватить. Он же, нагибаясь, ловко и незаметно отодвинул тяжелый стул, чтобы разволновавшийся Петруша ненароком его не опрокинул.
— Ваше императорское величество… дедушка! Исполню всё в лучшем виде. Премного благодарен за доверие! — парнишку буквально переполняли эмоции.
Да такие бурные, что я на миг засомневался: а стоит ли давать ему в руки хоть какую-то реальную власть в мое отсутствие?
Впрочем, никто не вечен под луной. Чуда не произошло: я не помолодел, и мой изношенный организм волшебным образом не перестроился — это непреложный факт. Я всё ещё старик, хотя порой во время наших ночных баталий с Марией этого и не скажешь. Правда, когда в последний раз были те баталии… Недавно случился такой момент, когда сердце вдруг так бешено застучало и в груди запекло столь сильно, что я уж грешным делом подумал: вот и всё, помираю.
Вот и пришел к мысли, что нужно постепенно наделять своего наследника хотя бы некоторой самостоятельностью. Во-первых, чтобы высшее общество уже сейчас привыкало к той роли, которую он по праву обязан будет играть после моей смерти. Во-вторых, чтобы и сам он свыкался с тяжестью власти.
Но, наверное, самое главное — это чтобы когда я вернусь (даст Бог, живым и относительно здоровым), у нас с ним еще было время тщательно разобрать все те неизбежные ошибки, которые он совершит, оставшись без моего прямого присмотра. Это будет своего рода масштабная курсовая работа для главного ученика всей Российской империи.
* * *
Керчь.
5 мая 1725 года.
Корней Чеботарь сильно нервничал. Скулы сводило от напряжения, но никогда, ни за что на свете — даже если бы его сейчас бросили в застенок и пытали каленым железом — он бы не признался, насколько сильно переживал перед началом этой масштабной операции.
Нет, в этом глухом, пульсирующем волнении не было ни единой капли опасения за собственную шкуру. Ни грамма животного страха перед врагом. В вопросах жизни и смерти Корней давно достиг той крайней степени холодной рассудительности и даже профессионального цинизма, когда собственная гибель воспринимается лишь как издержка ремесла. Он переживал только из-за одного: панически боялся не оправдать высочайшее доверие государя.
Больше года русский император Петр Алексеевич лично, не жалея ни себя, ни их, своими собственными руками — а порой и ногами — буквально вбивал диверсионную науку им в головы и в мышечную память. Корней и другие бойцы, отобранные для выполнения особо важных личных поручений государя, готовились к операциям, которые без преувеличения можно было назвать судьбоносными. От них зависела оборона Крыма и грядущий переход в глобальное контрнаступление в тяжелой войне с Османской империей.
Сколько пота и крови пролилось на этих тренировках… Лишь теперь Корней в полной мере осознавал, что все те дедовские и отцовские казачьи ухватки, которые передавались ему с детства как великая и сокровенная семейная тайна, были ничтожны по сравнению с той безжалостной, математически выверенной наукой убивать и выживать, которую преподал им сам Император.