Страница 26 из 72
— Христофор Антонович, — обратился я к Миниху, чье инженерное чутье было мне сейчас необходимо как воздух. — Нам нужно в кратчайшие сроки разработать проект судоходного канала через Гольштейн. Широкого, глубокого, с надежными шлюзами. Такого, чтобы мы всегда имели возможность обойти проливы, контролируемые датчанами. Одно лишь начало этой стройки, господа, позволит нам действовать в Европе с позиции абсолютной силы. Если мы сможем в обход Зундских пошлин и чужих крепостей выводить свой флот из Балтики прямо в Северное море, и наши вымпелы вдруг неожиданно окажутся на траверзе Амстердама или Лондона… Это вынудит и англичан, и голландцев первыми искать с нами союза. Или, как минимум, держать язык за зубами.
— Сложно, Ваше Величество…
— У нас нет слова «нельзя» или «невозможно».
— Сделаем, Ваше Императорское Величество! — спохватился Миних.
— Вот так… соображения жду у себя на столе через три дня. Карту Голштинии и Шлезвига, подробную, дам, — сказал я. — Нужен нам этот канал, даже если по нему не пройдет ни один корабль, все единое — нужен. Политически.
То, что Россия отныне стала тем стальным клином, который по своему желанию может вдребезги разбить любую выстроенную европейцами конфигурацию политических союзов, сдержек и противовесов, — это уже свершившийся факт.
Но до сих пор европейцы боялись лишь нашей армии — нашей силы на суше. Однако, если у нас появится достойный, вышколенный океанский флот, не запертый в Балтийской луже, расклад изменится в корне. К кому бы мы ни примкнули — к англичанам или голландцам (особенно сейчас, в эпоху их жесточайшего противостояния за лидерство в колониальном мире и на торговых маршрутах), — та сторона неизбежно получит решающий перевес.
Так что я был абсолютно уверен: в этом морском противостоянии нам достаточно лишь продемонстрировать свой численный и технически оснащенный флот, чтобы «владычица морей» очень быстро вернулась к политике дружественных договоренностей.
А если серьезно, если говорить предельно откровенно, нам до судорог не хватает нормальных торговых отношений с британцами. Тем более сейчас. Мы взяли Швецию, и в ближайшее время начнем перенаправлять мощности их знаменитых железоделательных мануфактур на нужды Российской империи.
Прибавим к этому уральский чугун, рост производства канатов и пеньки, смолы, меда и воска из-за ураганного развития пчеловодства на казенных землях. Вот и выходит, что проблема рынков сбыта встает перед нами в полный рост: нам нужно продавать пеньку, деготь, мачтовый лес и металл, а в Лондоне за это платят полновесным золотом.
— Нам нужно заканчивать с англичанами и голландцами любые открытые конфликты, — подвел я жесткий итог, обведя взглядом Совет. — Торговля важнее пушек.
— Ваше императорское величество… Но как же быть? А как же наш союзнический трактат со Священной Римской империей⁈ — голос канцлера Андрея Ивановича Остермана дрогнул.
Он подался вперед, едва не смахнув рукавом тяжелого бархатного камзола серебряную чернильницу, и в его глазах читалась чуть ли не паника. Разворот от Вены в сторону морских держав рушил всю кропотливо выстроенную дипломатическую игру.
Да, сколько шишек набил Остерман на этих затяжных, выматывающих нервы переговорах с Евгением Савойским! Выдающийся австрийский полководец и дипломат, хотя явно и тяготел к союзу с Россией, уступать за просто так не собирался.
Выяснилось, что даже когда обе империи искренне желают заключить всеобъемлющий договор, даже когда переговорщики питают друг к другу глубочайшее уважение и твердо намерены довести дело до конца, согласовать всё до последней запятой чертовски сложно. Найти ту самую филигранную систему сдержек и противовесов, которая не ущемляла бы гордость Вены, но при этом железобетонно фиксировала бы новый статус Российской империи. Статус державы, которая отныне не потерпит роли ведомой; державы, которая в любом союзе будет выступать либо на абсолютно равных правах, либо — и никак иначе — в роли ведущей.
И вот теперь, после стольких трудов вице-канцлера, я хладнокровно заявляю, что другой блок — Ганноверский союз во главе с англичанами (хотя чванливые французы с этим бы яростно поспорили), вовсе не является для нас экзистенциальным врагом. Услышав это, даже такой прожженный, хладнокровный интриган, как Андрей Иванович Остерман, не смог скрыть растерянности.
— А от тебя, Андрей Иванович, — обратился я к Остерману. — Жду предложений, как мы мириться станем с Англией, но не в ущерб Союза с Австрией. Нет… Пусть этим займется известный почитатель Англии, Бестужев.
— Государь… — попробовал вице-канцлер Бестужев возразить.
— Как сказал, так и есть. Перечить мне?
Бестужев, да и все остальные члены Государственного Совета съежились. Подумали, что мой Гнев проступает. Нет, в последнее время он, Гнев, не так уж и часто меня беспокоит. Но порой стоит и сыграть роль, чтобы прониклись ситуацией. А порой, что мне не приносит никакого удовольствия, но я уже понял, что иначе нельзя, приходится и рукоприкладством занимаюсь.
Хотя… есть в этом особый, самодержавный шарм.
В повисшей над столом тишине вдруг раздался натужный скрип деревянных подлокотников и сухое кряхтение.
— Господин Посошков, — негромко произнес я, обращаясь к седобородому старцу. — Вам, по причине известного болезненного состояния, жалую право в моем присутствии сидеть. Оставьте политесы.
Я сказал это, когда все присутствующие услышали явственный хруст старых суставов — Иван Тихонович, превозмогая ломоту в костях, из последних сил пытался подняться со своего кресла из уважения к императору.
Глядя на его осунувшееся, изрезанное глубокими морщинами лицо, я с горечью подумал: вот кого мне будет поистине, до боли не хватать. Этот человек, несмотря на свои преклонные годы, с такой жадностью и остротой схватывал все новые, самые смелые веяния в макроэкономике и финансах, что я порой ловил себя на мысли: а не попаданец ли он часом, как и я сам?
Ретрограды, сидящие сейчас за этим столом (при том, что по меркам остальной России они слыли чуть ли не опасными вольнодумцами и революционерами), в подметки не годились Ивану Тихоновичу по части гибкости ума и широте восприятия.