Страница 24 из 72
Но главная цель лежала здесь, на твердой земле континента. Адмирал Тихоокеанского флота и одновременно генерал-губернатор еще не освоенных Дальневосточных территорий Витус Беринг жаждал как можно быстрее отправить победное донесение в Петербург. Поэтому было принято стратегическое решение: дойти сразу до материковой Америки.
Торги закончились, странные люди, весело переговариваясь на своем языке, который казался сплошным восклицанием гласных букв, отправились к берегу. Там они еще что-то покричали, чуть было между собой не подрались, и веселой гурьбой ушли в лес.
— Точно тут ставить первый острог? — спросил Прончишев Беринга.
— Да, тут. Уже начали же общение с людьми здешними. И поторговали и никого не убили, — сказал Беринг. — Вот, пусть твой друг, Челюскин и основывает тут острог. Фрегат уже завтра, только найти бы где воду заменить, отправится на юг.
Семен Иванович Челюскин стоял на холме, на вышке и всматривался в море. Там, на якоре, стоял его пакетбот, но без капитана, который руководил строительством острога. Но море манило больше. Столько открытий, столько земель к югу отсюда. Тепло, наконец. А не такая, вроде бы и апрель, а словно бы сам февраль пожаловал.
Но жаловаться не приходилось. Такой карьерный рост! Из мичмана, да еще и опального, он уже капитан 3-го ранга. Так что можно, кутаясь в подбитый мехом плащ, постоять на высоком пригорке, пожить год-другой даже в этом остроге, чтобы потом вернутся в Петербург. Контракт именно такое развитие событий и предполагал.
Так что обветренное, задубленное штормами лицо Челюскина выражало крайнюю степень упрямства. Позади него плескался на рейде «Юнона», а впереди… впереди рождалась Русская Америка.
— Быстрее, черти косолапые! Неча прохлаждаться, работаем! Сегодня сто шагов плетня стеной стать должны! — разносился над девственной аляскинской тайгой истошный вопль боцмана Фомича.
Десятка три мужиков, по колено в раскисшей глине, багровея от натуги и хрипя, тянули толстенные пеньковые канаты. Они пытались установить центральный столб первого русского острога — здоровенный, в три обхвата, ствол вековой ели. Лесина упиралась, скользила в грязи и категорически не желала становиться вертикально. Топоры стучали так, что казалось, будто здесь поселилась стая гигантских сумасшедших дятлов.
Метрах в пятидесяти от этого действа, в густых зарослях ольшаника, сидели зрители.
Местные алеуты в непромокаемых камлейках из моржовых кишок наблюдали за пришельцами с искренним, почти детским недоумением. Вождь Токмак, прищурив узкие глаза, шепотом комментировал происходящее соплеменникам:
— Смотрите. Бледные бородатые нерпы опять рубят хорошие деревья, чтобы зачем-то поставить их обратно, но уже без веток. В чем смысл?
— Может, они строят большую деревянную лодку, которая не плавает? — предположил молодой охотник.
— Глупцы, — авторитетно заявил другой. — Они вызывают духов. Смотрите, как они мучаются. Сейчас главный шаман с красным носом, этот, что кричит будет читать заклинание.
Шаманом с красным носом был боцман Фомич. Лесина в этот момент предательски скрипнула и поползла вбок, грозя отдавить ноги пятерым плотникам.
Фомич понял, что наступил критический момент. Он набрал в широкую грудь побольше студеного аляскинского воздуха, сорвал с головы шапку, шарахнул ею оземь и выдал многоэтажную, архитектурно безупречную лингвистическую конструкцию. В ней причудливо сплелись морские термины, портовые девки Кронштадта, родственники плотников до седьмого колена, якоря, компасы и какая-то «едрёная макака с переподвывертом».
— А ну, взяли, едрёна макака, мать вашу за ногу, р-р-раз!!! — рявкнул в финале Фомич так, что с соседних деревьев посыпалась хвоя.
Магия слов сработала безотказно. Служивые, ставшие на время колонистами, подпитанные энергией родного слова, крякнули, рванули канаты, и гигантский столб с влажным чавканьем рухнул точно в приготовленную яму. Встал как влитой.
— Закрепляй! — выдохнул Челюскин, утирая пот со лба.
И тут кусты раздвинулись.
Алеуты, впечатленные мощью «заклинания», заставившего подчиниться огромное дерево, решили, что пора устанавливать дипломатический контакт. Вождь Токмак, широко и дружелюбно улыбаясь, вышел на поляну. Был же торг, без драки и смертей, а это уже означает многое. Когда это племя алеутов торгует с племенем тлинкитов, как правила, без драки и смертей редко обходится. А тут… союзники. Токмак уже думал, что можно начинать новую войну, если эти шаманы, словом ставящие дерево, окажутся на его стороне.
Токмак развел руки в стороны, показывая, что у него нет оружия, и направился прямиком к опешившему Челюскину.
В лагере повисла звенящая тишина. Топоры замерли в воздухе. Боцман потянулся к пистолету за кушаком.
Токмак подошел к плетню, Семен Иванович, усмехнувшись, повторил действия своего визави и так же, с распростертыми объятьями, словно бы родственника увидел, направился к алеуту, остановившись от него на расстояние трех шагов.
Токмак торжественно приложил руку к сердцу, затем воздел её к небесам, и, желая выказать максимальное уважение на языке пришельцев, до того постоянно повторяя в уме, чтобы только не забыть, громко, по слогам и с глубоким чувством произнес:
— Е-длё-на ма-ка-ка! Мат-ва-шу-за-но-гу!
Среди строителей повисла мертвая тишина. Слышно было лишь, как где-то вдалеке кричит чайка.
Глаза боцмана Фомича стали размером с медные пятаки. Челюскин, человек строгих правил, поперхнулся воздухом. Его лицо начало медленно наливаться краской. Он посмотрел на сияющего алеута, потом на столб, потом на перепуганного боцмана.
Тишину разорвал один из молодых плотников, который не выдержал и прыснул. Через секунду хохот накрыл всю стройку. Русские мужики ржали, сгибаясь пополам, роняя топоры в грязь. Боцман хохотал так, что ему пришлось сесть на свежий пень.
Челюскин, пытаясь сохранить лицо государственного мужа, лишь крякнул в усы, но его плечи предательски тряслись. Он шагнул вперед, протянул алеуту мозолистую руку и с улыбкой ответил:
— И тебе здравствуй, брат. Добро пожаловать в Российскую Империю… едрёна макака.
Токмак с облегчением выдохнул. Дипломатический контакт был установлен блестяще. А первый русский острог на Аляске получил мощное словесное основание, которое, как известно, держит крепче любых гвоздей.
— Епа мать хрена! — алеут закреплял результат очередными магическими заклинаниями.