Страница 70 из 74
Любовь Степановна встретила пациента в холле с кассовой книгой под мышкой и с лицом, на котором боролись два чувства.
— Ну наконец-то, — сказала она. — Наконец-то в кассу пробить можно, а не эти ваши осмотры с блохами! Стационарное содержание, перевязки, наблюдение врача, всё честно, по прайсу.
Она посмотрела на пса ещё раз, и второе чувство победило.
— Ох, — выдохнула она. — А корм-то. Он же нас проест, он один жрёт как весь стационар. Я норму считала, у меня калькулятор три раза сбивался.
Феликс взял пациента в оборот через минуту после заселения.
Сова спустилась в палату, где Дизелю уже постелили в дальнем углу, села на спинку стула и развернула перед собой воображаемую ведомость.
— Инвентарь, вверенный вам во временное пользование, — объявил комендант. — Миска глубокая, одна штука. Лежак большой, одна штука. Поводок с карабином, одна штука. Ошейник ваш собственный, в ведомость не входит. Распишитесь в получении.
Дизель посмотрел на него.
— Распишитесь, — повторил Феликс и подтолкнул клювом к нему листок бумаги, который Ксюша положила на пол.
Пёс наклонил голову, обнюхал бумагу и приложился к ней носом.
На листе остался мокрый отпечаток размером с пятирублёвую монету.
— Подпись принимается, — сказал Феликс. — Ведомость закрыта.
Церемонию границы Пуховик провёл вечером. Барс вошёл в палату и остановился в двух шагах от лежака. Дизель поднялся. Они сошлись носами и простояли так какое-то время, не шевелясь и не издавая ни звука.
Потом Пуховик развернулся и вышел.
Пёс постоял ещё немного, посмотрел ему вслед и лёг обратно на своё место, ровно в границы лежака, ни одной лапой за край.
Утром Рогалик сдал вахту у Киселя, а вечером обнаружил в палате второго пациента, знакомого и стоящего на его личном учёте с пятницы.
Проблему он решил переездом.
К девяти вечера грелень перебрался в угол Дизеля и залёг у него между лап на правах личного греленя пациента. Плюшка осталась при Киселе, разделение произошло без нашего участия.
— Вношу обоих в график пайков раздельно, — вздохнула Любовь Степановна. — Один при коробке, второй при собаке. Дожили.
Вечером я стоял в холле и слушал свою клинику.
В новом крыле возили шваброй, в палате урчал грелень. В старом стационаре Нюша выясняла у Паскаля, идёт ли ей синий бант при вечернем освещении, а в приёмной Саня объяснял Ксюше, почему шуруповёрт нельзя оставлять на морозе.
Мест не хватало, кормов тоже, денег не хватало тем более. Всё казалось налаживается.
Денисов взял со стойки распечатку графика моей аттестации и ушёл с ней в ординаторскую, где его ждал сюрприз.
Саня сидел в ординаторской с ноутбуком на коленях и захлопнул его на звук открывшейся двери.
— О, — сказал он. — Кирилл. А я тут это. Ничего.
Денисов положил распечатку на стол, снял очки, протёр их и надел обратно.
— У тебя за спиной окно, — сказал он. — В стекле отражается вкладка. Ювелирный магазин, фильтр по цене, от пятнадцати до тридцати тысяч.
Саня посмотрел на окно, на Денисова и обмяк.
— Слушай, ты только не ржи, — сказал Саня.
— Я не умею на такое ржать, — серьезно ответил Денисов.
— Это правда, — Саня открыл ноутбук обратно. — Короче, мне подарок нужен. Ксюхе. Не цветочки эти дурацкие. Нормальный, настоящий. Чтоб она открыла и поняла.
— Что поняла? — спросил Денисов.
— Ну… — Саня подвигал челюстью. — Что я старался.
Денисов сел на стул.
На экране висели вкладки, из которых Саня не мог выбраться четвёртый день. Серьги, абонемент в бассейн, термокружка, билет на выставку экзотических животных и набор гравёрных инструментов, потому что Ксюша один раз обмолвилась, что хотела бы научиться подписывать таблички.
— Я не понимаю, как она это делает, — сказал Саня. — Она же Паскалю чесалку придумала. Она не гуглила «подарок хамелеону», её нет в интернете, я проверял. Она просто знает, что ему надо. А я сижу и не знаю, что надо человеку, которого я каждый день вижу.
Денисов молчал.
Потом придвинул ноутбук к себе.
— Давай сделаем правильно, — сказал он.
Через минуту на экране была открыта пустая таблица.
Денисов завёл столбцы, наименование, стоимость, практичность, эмоциональная значимость, уместность в текущих отношениях, риск неверного истолкования. Каждому он присвоил вес, и наибольший достался практичности.
— Ты чего делаешь? — спросил Саня.
— Свожу задачу к сравнимым величинам. Оценивай каждый вариант по десятибалльной шкале.
— Кирилл, это же подарок, — сказал Саня.
— Это выбор из шести альтернатив при ограниченном бюджете, — ответил Денисов. — Оценивай.
Следующие сорок минут в ординаторской работали двое, устроенные принципиально по-разному.
Саня оценивал сердцем, скакал между строками, ставил серьгам десятку, вспоминал, что Ксюша не носит серёг, и снижал до тройки. Денисов заносил цифры и требовал обоснований. Один раз он попросил уточнить, что означает восьмёрка по эмоциональной значимости у термокружки, и получил ответ «ну она тёплая», который занёс в примечание дословно.
Таблица посчиталась в половине одиннадцатого.
Первое место с большим отрывом заняли гравёрные инструменты.
Саня долго смотрел на строчку победителя.
— Не, — сказал он.
— Что значит «не»? — Денисов развернул к нему экран. — Разрыв в полтора балла. Риск минимальный.
— Не то это, — сказал Саня. — Понимаешь? Оно правильное. Всё правильно, я сам эти цифры ставил. А не то.
Денисов посмотрел на таблицу, затем на Саню.
Он молча собрал распечатку графика, поднялся и пошёл к двери.
У двери он остановился.
— Слушай, — сказал он. — Пересчитай без веса «практичность». Совсем убери столбец.
— Зачем? — спросил Саня.
— У меня на нём тоже всё всегда ломается, — сказал Денисов и вышел.
Саня сидел с открытым ртом. Потом медленно повернулся к экрану и удалил столбец.
Календарь мы разложили в одиннадцатом часу, втроём.
Дата аттестации стояла на нём обведённой дважды, четырнадцатое октября, экстерн, комиссия высшей категории. Пятьдесят четыре дня.
— Подготовка, — сказал Денисов и положил рядом свою распечатку. — Я расписал по неделям. Теория, практика, разбор случаев. И у нас тут две дыры, Михаил Алексеевич. Точнее, три.
— Начинай с первой, — сказал я. — Гонять меня по билетам некому, так?