Страница 47 из 74
Оставалась главная задача, и её Алишеру было знать не положено. Стройка, это пыль, шум и чужой человек в метре от жильца, которого никто не должен увидеть. Спит Вэллор крепко, но не двадцать четыре часа.
Ответ пришёл по прямому номеру, коротко:
«Ночью. С полуночи до четырёх я сплю глубоко, Пуховик подтвердит и прикроет. Дневных работ не допускать».
От двери стационара пришла короткая ровная волна, Пуховик слышал наш обмен и ставил свою подпись:
«…прикрою… сплю вполуха… если проснётся, разбужу тебя раньше, чем он проснётся до конца…»
— Работы только ночные, — сказал я Алишеру, — с полуночи до четырёх утра. Такой режим объекта.
Алишер посмотрел на меня, на стену и полку с совой-ревизором.
— Ночной тариф, полтора коэффициента, — сказал он, — твоя сова уже посчитала, кстати, правильно посчитала.
— Не сомневаюсь, — сказал я.
— По деньгам ориентируйся так, — Алишер прикинул в блокноте, — короб с шумкой и дверью, тысяч пятьдесят пять по материалу и работе. Ночной коэффициент сверху, под семьдесят выйдет. Капитальная потом отдельно, там уже спокойные цены.
Семьдесят тысяч за две ночи. Рядом с сорока тысячами пошлин и предстоящей аттестацией бюджет месяца выстраивался в цепочку, от которой Любовь Степановна поседела бы второй раз за неделю.
Я кивнул. Тишина фальшстены не имела цены.
Он уехал писать смету, а я остался посреди клиники, в которой всё происходило одновременно. Ночная стройка за стеной у спящего дракона. Пёс-улика на инфузиях в новом крыле. Комиссия через три дня. Три проблемы, и каждая требовала меня целиком, и ни одна не желала ждать своей очереди.
К позднему вечеру клиника опустела и затихла до дежурного света.
Я шёл вечерним обходом, последним за этот бесконечный день. Пчела спала на своём стекле. Из-за фальшстены не доносилось ни звука. В новом крыле, в палате, спал Угольный Волкодав, а на стуле возле него, свернувшись, лежал Рогалик и грел свисающую лапу. Смена у греленя выходила сверхурочная, но уходить он не собирался, пациент был официально самым несчастным существом клиники, и Рогалик своё назначение выполнял.
Я стоял у стекла и перебирал варианты, по третьему кругу, всё те же.
Домой к Валерию с выездным контролем, не вариант, оболочка не дотянет. В старый стационар нельзя, стройка и секреты. К Панкратычу на пасеку, не та база, ни инфузий, ни контроля. К Макарычу на хутор… Стандарт содержания там подошёл бы, но везти зверя с оболочкой в сорок шесть процентов два часа по грунтовке, это самому организовать ему перегрев.
И поверх всего этого, расписание. Следующий сеанс Паскаля по протоколу Смолиной выпадал на вторник, день в день с комиссией, значит, сеанс сдвигается, а с ним сдвигается и дверь с гулом, до которой мы почти дотянулись. Лаборатория подождёт ещё три дня.
Думай, Покровский. До вторника семьдесят два часа, и одна задача из трёх до сих пор без ответа.
Телефон завибрировал в кармане.
Рогалик поднял голову со стула и посмотрел на меня с неодобрением, вибрация мешала процедуре. Пёс не проснулся.
На экране стоял номер, записанный три дня назад: «Валерий (Волкодав)».
Поздний звонок хозяина прооперированного зверя, это всегда одно из двух, или паника на пустом месте, или беда. Я ответил на второй вибрации.
— Слушаю.
— Михаил Алексеевич… — голос у Валерия был сбивчивый, с той самой нервной бодростью, которой люди прикрывают страх. — Это Валерий, вы моего Дизеля оперировали… Я никому не говорил! Честное слово, ни одной живой душе, как вы и просили!
Такими словами разговор не начинают, ими его оправдывают.
— Но? — спросил я.
— Но сегодня ко мне на тренировочную площадку приходил человек. Расспрашивал. Про собаку. И про то, где именно я его так… удачно вылечил.
Стекло палаты отражало дежурный свет, спящего пса и меня с телефоном у уха. Молчание хозяина не помогло. Три дня, всего три дня, и операция, которой не было по бумагам, уже привела к кому-то в гости.
— Что за человек? Как он выглядел?