Страница 45 из 74
Глава 11
— Документы приняты без единого замечания, — доложил Денисов, когда мы вышли из стационара в холл. — Опись, нумерация, все формы действующих редакций. Дама в окне была близка к профессиональному кризису.
— Это хорошая новость. — сказал я, — давай вторую.
— Выездная инспекция во вторник утром. Через три дня.
Я посмотрел на часы, потом на календарь за стойкой. Цифра не менялась.
— Пойдём, — сказал я, — посмотрим на клинику её глазами.
Мы пошли. Медленно, от входа, тем маршрутом, которым поведут комиссию, и смотрели на собственный дом глазами чужого человека с полномочиями. Зрелище получалось неуютное.
Начиналось всё обнадёживающе. Журналы велись образцово, Денисов листал их с гордостью автора. Маркировка препаратов, температурные листы холодильников, договоры на вывоз отходов, всё лежало там, где положено, и выглядело соответственно. На минуту мне даже показалось, что мы готовы.
Все закончилось в новом крыле.
Пункт первый обнаружился за стеклом послеоперационной палаты. Волкодав, боевой пёс третьего уровня, со свежими швами по эфирным каналам, с инфузоматом и картой наблюдений. Для нас, предмет гордости. Для инспекции, это прямое доказательство операции выше разрешённой категории, отзыв лицензии на месте и передача материалов дальше.
— Пункт один, — сказал Денисов, — пациент.
Пункт второй ждал в старом стационаре. Денисов подошёл к фальшстене и постучал костяшкой. Стена отозвалась лёгким, дощатым, звуком.
— Пункт два. Стена звенит.
Пункт третий сидел вокруг нас и смотрел на нас шестью парами глаз, не считая пчелы. Сова неопознанного вида без чипа. Хамелеон без документов. Свинка, которая полчаса назад занимала очередь на сеанс и обсуждала яблоки в карамели.
— Пункт три можешь не озвучивать, — сказал я, — план такой. Алишера вызываю сегодня же, надо делать стену. Пациента смотрим с Екатериной Андреевной, если есть хоть один медицинский шанс на раннюю выписку, выписываем с выездным контролем. Жильцам, инструктаж по режиму тишины.
Инструктаж я провёл немедленно, благо аудитория была в сборе.
— Во вторник утром в клинике будут посторонние. Комиссия. Три часа, может, четыре. На это время, не разговаривать. Совсем. Что бы ни происходило.
Стационар отреагировал по характерам.
— Мне? — Феликс раздулся на полке вдвое, — молчать? При исполнении⁈
— Считай это спецоперацией. Режим радиомолчания.
— Радиомолчание, — повторил Феликс, и слово ему понравилось. — Это другое дело. Радиомолчание, это по уставу. А за молчание ставка за вредность полагается? — Нюша смотрела на меня честными глазами, — молчать вредно. Я читала… ну, слышала. Яблоки снимают вред.
— Полагается. Яблочный паёк на весь день комиссии, — сказал я.
— Тогда я молчу уже сейчас, — сказала Нюша и выразительно замолчала.
— Шеф, — Паскаль махнул хвостом с подушки, — а мне инструктаж вообще зачем? Я невидимый. Я, эталон конспирации!
— А единица на стекле? — Феликс кивнул в сторону садка. — Ей радиомолчание доводить?
— Пчела, это единственный житель этой комнаты, — сказал я, — с полным пакетом документов. Медкарта, история болезни, назначения. Пусть жужжит сколько хочет, она у нас образцово-показательный пациент.
— Возмутительно, — оценил Феликс. — Самый легальный сотрудник — насекомое.
Денисов тем временем уже писал на ходу, в блокноте, своим убористым почерком.
— Я займусь личным делом для вашей аттестации, — сказал он, — Его нужно подать до инспекции, чтобы процессы шли параллельно, иначе потеряем месяц. Времени нет вообще, поэтому я начну сегодня.
— Что вообще в этом личном деле? — спросил я вслед, — дипломов у меня нет, кроме базы.
— Дипломов нет, — согласился Денисов, — есть двухлетняя практика с журналом на девятьсот случаев, письма благодарности, включая одно от Гольдмана, и статистика исходов, которую я сегодня сведу в таблицу. Комиссии нужны основания. Я им дам основания такой толщины, что читать устанут.
Он ушёл в ординаторскую, а я пошёл в новое крыло. Решать пункт первый.
Он как раз чувствовал себя возмутительно хорошо для зверя, которого нельзя было оставить и выписать.
Волкодав встретил нас стоя, хвост работал, миска сияла вылизанной. У задней лапы пса, привалившись боком, лежал Рогалик и урчал на рабочей мощности. Грелень назначил себя в отделение реабилитации сам, ещё вчера, и пёс принимал процедуры с достоинством.
— Смотрите, какая идиллия, — сказала Смолина, — а теперь цифры.
Цифры мы сняли вдвоём, перекрёстно, она по приборам, я руками.
[Вид: Угольный Волкодав — Состояние: стабильное — Целостность оболочки Ядра: 46% — Регенерация: активна — Прогноз до безопасного порога: 6–8 суток]
Руки говорили то же самое. Швы чистые, каналы держат, воспаления нет. Оболочка Ядра тонкая, сорок шесть процентов там, где для жизни без круглосуточного контроля нужно хотя бы шестьдесят пять. Сними инфузии сейчас, отправь его домой, к хозяину с тренировочным ошейником и интернетом, и через двое суток мы получим повторный перегрев, а второго такая оболочка не переживёт.
— Медицински не готов, — подвела итог Смолина, — шесть суток минимум, лучше восемь. Комиссия через три дня.
— Юридически, его здесь быть не должно, — сказал я, — боевой пёс третьего уровня со следами полостной операции на Ядре в пет-пункте. Денисову даже статью искать не придётся, инспекция сама продиктует.
Смолина стояла над пациентом, скрестив руки, и смотрела на пса, как на задачу, у которой жирно перечёркнуты все три стандартных решения.
— Выписать, потеряем зверя. Оставить, потеряем клинику. В старый стационар перевести нельзя, там свои секреты и стройка.
— Точный эпикриз.
Дверь открылась, и в палату вошла Любовь Степановна с миской. Пёс среагировал на миску всем корпусом, Рогалик недовольно переурчал, пациент дёрнул прогреваемую лапу.
— Кормлю по граммам, как Екатерина Андреевна расписала. И этому вон, — она кивнула на Рогалика, — тоже принесла, раз уж он тут сутками на посту. Поставила его на выездное довольствие, так и запишем.
Рогалик приоткрыл один глаз, оценил миску и снова включил урчание, не сходя с лапы пациента. Совмещать он умел.
Тут Любовь Степановна посмотрела на наши лица и поставила миску.
— Так. О чём совещаемся? — спросила она.
— О вторнике, — сказал я.