Страница 23 из 74
Дипломатия, я зашёл через хозяйство. Похвалил подогрев поилок, потому что решение с тэнами того стоило, спросил про настилы, и здесь Макарыч неожиданно ожил.
Про настилы он рассказывал подробно, со знанием и даже с жаром, про сырость, про то, что грелень мёрзнуть не должен, потому что грелень, который мёрзнет сам не может греть, у него всё тепло своё, кровное.
Я слушал и мотал на ус, материала здесь было на хорошую статью. Но стоило мне на выдохе свернуть к покупке…
— Погодите. У Матрёны бок чешется.
Мы пошли смотреть бок Матрёны, самой крупной самки. Смотреть вышло условно, вблизи Матрёна не далась, отползла под настил и развернулась к нам другим боком, а с трёх шагов, на весу, ничего криминального я не увидел, о чём и доложил.
Макарыч покивал без выражения, мазнул в сторону настила чем-то самодельным из банки и вернулся к делам. Взгляд с содержанием я от него всё-таки заработал, меня проверяли. Чем кончилась проверка, по его лицу было не прочесть.
Деньги на стол, грубый жест из прошлой жизни, но там он не подводил ни разу. Я выложил на верстак у сарая наличные, сумму, за которую в городе покупали подержанный автомобиль. Макарыч посмотрел на купюры так, как смотрят на опавшие листья. Осень, ну лежат, ну бывает и пошёл дальше со своим ведром.
Между заходами со мной происходило то, чего я не планировал. Я втягивался. Придерживал доски, пока он прибивал. Подавал инструмент, засыпал корм, придержал калитку вольера, пока внутрь закатывалась колонна с выгула. Хуторской быт всасывал гостя незаметно, часам к двум я поймал себя на том, что стою в чужом сарае с рубанком и мне хорошо.
А ещё я поймал главное. За три часа Макарыч ни разу не назвал зверей товаром. Он, кажется, вообще не понимал концепции продажи живого существа. К трём часам я решил спросить в лоб, потому что лоб оставался последним неиспользованным инструментом.
— Макарыч. Вы продадите или нет?
Макарыч посмотрел куда-то за моё плечо, взглядом человека, которому задали вопрос на иностранном языке.
— Погодите, — сказал он. — Маленьких взвешивать пора.
Взял с полки старые чашечные весы и ушёл.
Я остался посреди двора один. Впрочем, ненадолго, самый мелкий грелень подкатился к моим ногам, примерился и без всякого спроса полез мне за пазуху.
Проник под куртку, развернулся там, устроился и заурчал. И вот что было странно, злости не находилось. По всем законам жанра мне полагалось злиться на потерянный день, а я стоял посреди чужого двора с чужим зверем за пазухой и испытывал к хозяину что-то вроде профессионального почтения.
Через сорок лет к этому человеку в засаленной куртке будут записываться в очередь на годы вперёд, и, глядя на его поилки с подогревом, я понимал за что.
Старик внутри меня, повидавший переговоров больше, чем иные прожили лет, признал поражение по всей форме. Макарыч не был жадным, вредным, не хитрым. Он просто жил в другой системе координат, и все мои векторы в его системе равнялись нулю. Сделка стояла в глухом тупике.
Уже двинувшись к калитке, я бросил последний взгляд на вольеры и споткнулся об этот взгляд сам. У дальнего настила лежала Матрёна. Здоровый грелень греется растёкшись, всей площадью, я насмотрелся на это за день до сытости. Матрёна лежала собранно, подобрав бок, тем особым щадящим образом, каким укладываются звери, у которых болит.
С трёх шагов и на весу я этого не увидел. А оно там было.
Стирку Саня пошёл снимать после полудня, вдоволь наобижавшись и подобрев.
Дверь постирочной открылась на треть и упёрлась. Саня надавил, просунул голову в щель и оказался лицом к лицу с белой упругой стеной.
Плотная пена стояла от пола и выше человеческого роста, она заполняла постирочную целиком, в открывшуюся щель она начала выдавливаться наружу, в коридор новенького крыла.
Саня заорал.
На крик прибежали Ксюша и Денисов, и над белым валом состоялась вторая серия.
— Что ты туда налил⁈
— Полколпачка!.. Ну… и бутыль. Случайно. Она сама!
— Бутыль⁈ Целую⁈
— Половину! Там половина оставалась!
Денисов в перепалку не вступал. Он стоял перед ползущей стеной и смотрел на неё.
— Что за бред, — сказал он. — Такого быть не может. Ну уронил ты концентрат. Ну перебор в двадцать раз. Но машина герметична! Там уплотнители на замке! Пена физически не могла выйти наружу. Ей неоткуда выходить!