Страница 22 из 74
Я прошёл в этот условный периметр и оказался среди построек, при виде которых любой инспектор схватился бы за сердце, а любой зоотехник, за блокнот.
Сараи из разномастных досок. Пристройки, лепившиеся друг к другу без всякого плана. Самодельные вольеры из всего, что нашлось. Хозяйство выглядело нищим до последнего гвоздя, и при этом профессиональный глаз спотыкался о детали.
Поилки с самодельным подогревом, из старых тэнов, но исполненным грамотно. Настилы в вольерах подняты от земли ровно на высоту, отсекающую сырость. Кормушки вычищены до блеска, продухи в сараях прорезаны по уму, с заслонками на зиму.
Зверям здесь жилось лучше, чем хозяину. Значительно лучше. Такой перекос я встречал за две жизни считаные разы, и каждый раз за ним стоял человек особой породы.
Хозяин обнаружился у дальнего сарая, с ведром. Мужичок в куртке, засаленной до состояния брони. Он посмотрел на меня без враждебности и интереса, ровно так, как смотрят на человека, зашедшего спросить дорогу.
— Здравствуйте. Вы Тимофей Макарович Жердев?
— Ну, — сказал он и, помолчав, добавил: — Макарыч я. Тимофеем Макаровичем меня участковый зовёт, и то по большим праздникам.
— Макарыч так Макарыч. Михаил Покровский, ветеринарный врач, у меня клиника в городе. Я по поводу ваших греленей.
— А, — сказал Макарыч, и было решительно непонятно, что означает это «а».
Ответ на все вопросы выкатился из-под ближайшего сарая сам.
Их было шестеро. Меховые батоны цвета топлёного молока, на коротких, почти незаметных лапках, они выкатывались из вольера колонной и направлялись ко мне через двор с целеустремлённостью маленькой инспекции.
Первый доехал до моих ботинок, приложился боком к правому, замер, прислушиваясь к чему-то внутри меня, и запустил низкое, вибрирующее урчание, на той частоте, от которой у человека сами собой опускаются плечи.
Меня пробовали на несчастность. Штатная процедура вида, найти самого несчастного, приложиться и греть. Остальные пятеро распределились рядом у моих ног, а через минуту я стоял посреди двора в меховой осаде, прогреваемый с шести направлений, уровень происходящей милоты зашкаливал.
Врач во мне тем временем работал. Шерсть без колтунов, глаза чистые, упитанность образцовая без ожирения, урчание ровное, без хрипов. Поголовье было здорово. Абсолютно, до звона, так, как бывает здорово только у заводчиков, которые живут зверями, а не с них.
— Я хотел бы купить двух ваших зверей, — сказал я, когда пауза показалась мне подходящей.
Макарыч кивнул. Я успел принять кивок за начало разговора.
— Погодите, — сказал он. — Каша у маленьких стынет.
И ушёл. Просто повернулся и ушёл в сарай, не оглянувшись, оставив меня посреди двора.
Я посмотрел на греленей. Они посмотрели на меня и заурчали теплее.
Переговоры обещали быть долгими. Я вздохнул и пошёл следом.
В клинике тем временем разворачивалась бурная деятельность ответственного лица.
Ответственное лицо начало с ревизии, обошло новое крыло, прикинуло, куда встанут вольеры, составило в голове список великих дел и с этим списком, а также с кружкой чая, вошло в ординаторскую поделиться планами.
Ксюша была здесь же, у своего шкафа, и на диване перед ней лежала раскрытая тетрадь. Толстая, в клетку, с самодельными закладками, куда Ксюша, с недавних времен все записывала, графики, запасы, дни рождения пациентов. Система, выстроенная с нуля и работавшая точнее иных программ, по мнению Любовь Степановны.
Саня, увлечённый изложением планов, поставил кружку. Прямо на раскрытую тетрадь. Чай качнулся и плеснул через край, на обложку и угол страницы.
— Саня!
— Чего?
— Ты не смотришь, куда ставишь! — Ксюша выхватила тетрадь и промокала угол рукавом. — Тут вся клиника записана!
— Да не пролил же! Капнул чуть. Че ты начинаешь-то сразу?
— «Капнул»! На систему!
— Да высохнет твоя система!
Перепалка пошла по классической схеме, с повышением на полтона на каждой реплике. Денисов, сидевший в углу дивана с реестрами, наблюдал за процессом с интересом энтомолога.
— А я с ней согласен, — сообщил он в паузе.
— Ну вот ты туда же, — обиделся Саня.
— Констатирую факты, — Денисов загнул палец. — В прошлом месяце ты чуть не утопил в поилке мой телефон. На той неделе уронил в лоток свежестерилизованный скальпель, и Смолина стерилизовала заново. Сегодня тетрадь. У тебя, Александр, руки золотые, но крепятся они непредсказуемо.
— Руки-крюки, ничего не крюки… — забурчал Саня.
Приговор по основному делу вынесли единогласно, ответственное лицо отправляется в ссылку, в новое крыло, стирать текстиль. Прямо сейчас, не дожидаясь высыхания системы.
Постирочная встретила Саню чистотой. Промышленная стиральная машина с верхней загрузкой, зверь на полтонны белья, занимала половину помещения, и рядом на полке выстроились бутыли профессиональной химии. Саня, продолжая дуться на весь белый свет, покидал в барабан подстилки и полотенца, утрамбовал, взял бутыль моющего концентрата.
Инструкция на бутыли предписывала полколпачка на загрузку.
Саня отмерил полколпачка, вылил и пристроил открытую бутыль на край машины. Два раза тянуться к полке было лень. Взгляд его упал на пол: у ног, отбившись от общей кучи, лежало одинокое полотенце.
— Зараза такая, — пробурчал он себе под нос.
Саня нагнулся за беглецом, подобрал, выпрямился с чувством наведённого порядка, и на выпрямлении локоть нашёл бутыль. Ту самую. Которую под этот локоть он определил своими же руками полминуты назад.
Булькнуло.
Саня посмотрел в барабан. Достал бутыль. Бутыль была легче на половину.
Некоторое время ответственное лицо взвешивало варианты. А потом махнуло рукой.
— А. Похрену. Лучше отстирается.
Крышка захлопнулась, кнопка «Старт» была нажата и Саня ушёл в старое крыло дуться в комфортных условиях.
Машина набрала воду и загудела.
За следующие три часа я перепробовал на Макарыче весь переговорный арсенал, накопленный за две жизни, арсенал показал себя блестяще. В том смысле, что блестяще не сработал весь, до последнего приёма.
Прямота, я нашёл хозяина у вольеров и сказал открытым текстом, что заплачу любые деньги, назовите цену.
— Погодите, — сказал Макарыч. — Поилка потекла.
Он чинил поилку сорок минут, а я подавал ему ключи.