Страница 8 из 198
Я осторожно уложил её на кровать. Грязно-светлые волосы разметались вокруг головы спутанными солнечными лучами — дикие, непокорные и прекрасные в своём беспорядке. Затем я опустился на колени, прокладывая поцелуями и языком греховную дорожку вниз по её животу, вдоль бёдер, пока не оказался между её ног. Я развёл их руками, открывая её влажный горячий жар, и лишь на мгновение поднял взгляд, чтобы увидеть огонь в её глазах, прежде чем припасть к её лону.
Она застонала — тихо, прерывисто, — когда мой язык заскользил между её складок, когда я лизал и посасывал её, пока она не начала извиваться, запутав пальцы в моих волосах и прижимая меня к себе. Я пожирал её, всё сильнее разжигая удовольствие, пока она не задрожала, задыхаясь и умоляя о большем.
Когда я поднялся и вошёл в неё, она судорожно ахнула, обхватив меня ногами и впившись ногтями в спину. Поначалу я двигался глубоко и неторопливо, наслаждаясь тем, как она сжималась вокруг моего члена, как с каждым толчком у неё перехватывало дыхание. Затем быстрее, жёстче, пока мы окончательно не потеряли контроль и нами не завладело желание.
Мы двигались вместе в ритме, древнем, как само время, — прижимались друг к другу, задыхались, стонали имена друг друга в освещённой огнём темноте. Её тело таяло под моим, а я увлекал нас всё выше, за грань рассудка, к оргазму, который разбил вдребезги все мысли и вышиб воздух из лёгких. В этот миг не существовало ничего, кроме неё и отчаянной, мучительной потребности удержать её рядом.
Но даже в жаре нашего единения сквозь мои мысли, словно дым, тянулись нити тьмы. Кровь, брызгами разлетающаяся по свежему снегу. Вонь обгоревшей плоти. Искажённые мукой лица. Я врывался в Зару с первобытной яростью, крепко сжимая её бёдра и прижимаясь к ней всем телом, словно она была последней нитью, связывающей меня со здравым рассудком. Каждый толчок был отчаянным, необузданным — мольбой, криком. Я не мог её потерять. И не потеряю.
Напряжение было невыносимым. Прекрасным. Пугающим.
С каждым её прерывистым стоном, с каждой дрожью тела подо мной я всё ближе подходил к краю забвения. Раствориться в ней означало хотя бы ненадолго сбежать от преследовавшего меня безумия.
Но тени сгущались.
Я мысленно отругал себя. Эти мысли, эти подкрадывающиеся кошмары были ложью. Иначе и быть не могло. Иллюзии, впивавшиеся когтями в самые дальние уголки моего сознания. Я отказывался им поддаваться. Не здесь. Не рядом с ней.
Когда мы достигли пика наслаждения, мы закричали одновременно — хрипло, необузданно. Рядом потрескивал огонь, а мы обессиленно рухнули на постель, задыхаясь, покрытые испариной и переплетённые руками и ногами. Её тепло возвращало меня к реальности. Некоторое время мы просто лежали, наслаждаясь послевкусием, а тишину нарушали лишь потрескивание и тихий шёпот пламени да едва слышный шелест кожи о мех.
Спустя какое-то время я прошептал:
— Мне нужно восстановить силы.
Губы Зары изогнулись в понимающей улыбке.
— Мне тоже. Где будем охотиться?
Я лениво пожал плечами, проводя рукой по её бедру.
— В соседней деревне. Возле причалов всегда останавливаются какие-нибудь незадачливые путники. С детьми всё будет в порядке. Хокон присмотрит за домом.
Мы поднялись и принялись одеваться, одну вещь за другой, неохотно покидая уютный кокон, который создали вокруг себя.
Зара разгладила тунику по изгибам тела, и на её лице появилась тень, за которой скрывалась не просто усталость.
— Хотела бы я знать больше, — пробормотала она. — О том, кто мы… что мы такое. Всё, что нам известно, — мы появились на свет такими и, чтобы выжить, должны убивать.
— А теперь мы убиваем, чтобы защитить свою семью, — сказал я, натягивая штаны. — Их ожерелья… они ведь по-прежнему в безопасности?
Зара кивнула.
— Надёжно висят у них на шеях. Спрятаны под туниками — никто их не увидит.
Я шумно выдохнул через нос и кивнул. Я по-прежнему не понимал, почему наши дети родились с этими странными подвесками в форме кинжалов — холодная сталь лежала у них на горле с самого мгновения появления на свет. Мы с Зарой уже давно перестали пытаться найти этому объяснение. Тайна так и оставалась неразгаданной, тяжёлой и безмолвной.
— Пойдём.
Мы вышли в ночь, усыпанную бесчисленными звёздами, сели на моего коня и направились к деревне. Ни в одном окне не горел свет. Дома утопали во тьме, словно всё поселение затаило дыхание.
Мы двигались подобно теням, выслеживая тех, кого никто не станет оплакивать: бродяг и пьяниц, тех, о ком поговаривали, будто они избивают жён или детей, тех, чья жестокость оставляла за собой череду сломанных жизней, — неисправимых. Когда мы насыщались, сквозь нас прокатывался знакомый прилив силы — тёмный экстаз выживания. Души стекали по нашим глоткам, словно тёплый дым, и на краткий миг мы чувствовали себя непобедимыми.
Но по дороге домой опьянение силой начало угасать. Мой конь осторожно ступал по извилистой дороге, его копыта глухо ударяли о землю. Я оглянулся через плечо и заметил печаль на лице Зары.
— Что случилось, любовь моя? — тихо спросил я.
Она смотрела прямо перед собой, и её голос звучал тихо и напряжённо.
— Я бы хотела, чтобы нам не приходилось убивать. В последнее время… мне нужно отнимать жизнь каждый день, чтобы чувствовать себя полноценной. Чтобы выжить.
Я не мог сказать ничего, чего мы уже не говорили друг другу. Я знал, как она выбирала своих жертв: тех, кто был слишком болен, чтобы их исцелить, слишком сломлен, чтобы их спасти, тех, кто уже медленно угасал. Она называла это милосердием. Возможно, так оно и было. А возможно, и нет.
Вместе мы убивали чудовищ. Порочных. Тех, кто никому не был нужен.
И всё же истина оставалась неизменной: если мы не будем поглощать души, то зачахнем и умрём.
Поэтому мы продолжали убивать.
Потому что должны были.
Это был жестокий урок, который я усвоил в тот самый миг, когда впервые пришёл в сознание молодым мужчиной, а моё обнажённое тело беспомощно носило по безжалостным волнам океана. В голове царила пустота, все воспоминания исчезли, и лишь одно слово эхом звучало в этой пустоте — Бальтазар.
Растерянный. Отчаявшийся. Изголодавшийся.