Страница 21 из 198
— Что с ним будет, папа? — спросила я едва слышно.
Он повернулся ко мне. Взгляд был суровым, но в нём всё ещё теплилась отцовская нежность.
— Конюший ждёт его в амбаре, — сказал он. — На рассвете Франческо выпорют.
У меня перехватило дыхание.
Я не могла ни говорить, ни двигаться. Внутри всё застыло — я оказалась в ловушке собственной лжи, которую уже невозможно было забрать назад.
И всё же я заставила голос надломиться и позволила рыданиям захлестнуть меня.
— О, спасибо, папа, — всхлипнула я, снова прижимаясь к нему. — Спасибо, что защитил меня.
Он вновь обнял меня и ласково погладил по волосам, как любящий отец.
А я…
Я смотрела в огонь, наблюдая, как он горит.
Я уткнулась лицом в его грудь и позволила пролиться ещё нескольким слезам.
Утреннее солнце медленно поднималось над горизонтом, его золотой свет разрезал прохладный туман, словно клинок. Я бесшумно выскользнула из дома, осторожно ставя каждый шаг и едва заметно дыша. Сердце бешено трепетало, словно тысяча птиц билась о прутья клетки, пытаясь вырваться наружу.
Через двор вывели Франческо.
Он был без рубашки, руки туго связаны за спиной, мышцы плеч напряжены до предела. Его привязали к дереву, грубая кора впивалась в кожу, а я проскользнула за амбар и вжалась в тени, словно надеялась, что они поглотят меня целиком.
В нескольких футах от него стоял конюший — молчаливый, мрачный, с длинным плетёным кнутом в руке. Тот блеснул в лучах утреннего солнца — уродливый, жестокий, будто живой.
Лицо Франческо застыло в маске молчаливого неповиновения, но даже с того места, где я стояла, я чувствовала исходящий от него волнами страх.
А затем — хлёсткий удар.
Первый удар пришёлся по спине с тошнотворным звуком. Франческо дёрнулся, но не закричал. На его спине раскрылась ярко-красная полоса, резко выделяясь на бледной коже.
Я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови, а слёзы свободно текли по щекам. С каждым ударом его тело вздрагивало. Хлопок кнута разносился по двору, словно гром, снова, снова и снова.
Время исказилось, каждая секунда растягивалась в вечность.
Конюший действовал беспощадно и механически. И наконец, спустя, казалось, целую вечность, остановился.
Не произнеся ни слова, он развязал верёвки и ушёл, а кнут свисал у его бока, словно только что насытившаяся змея.
Франческо рухнул на землю — окровавленная груда из плоти и разбитой гордости. Он не двигался.
Долгое время он лежал совершенно неподвижно.
Затем всё же заставил себя подняться. Его тело дрожало. Кровь стекала с воспалённых рубцов, прорезавших кожу. А потом он посмотрел на меня.
Он, пошатываясь, двинулся в мою сторону, и его глаза пылали огнём — в них больше не было любви, лишь ненависть. Чистая, праведная ненависть.
— Ты! — выкрикнул он сорванным голосом. — Твоя ложь не останется безнаказанной. Ты будешь гореть в вечном пламени ада.
Брызги слюны упали на траву у моих ног.
Я попятилась, ноги дрожали. Холод пробежал по позвоночнику и туго скрутился в животе.
И всё же он выпрямился.
Несмотря на раны и унижение, Франческо поднял голову и пошёл прочь. Каждый шаг причинял ему мучительную боль, но в том, как он возвращался к амбару, было что-то величественное — достоинство окутывало его, словно доспехи, даже когда кровь за ним пропитывала землю.
Я побежала. Больше не могла на это смотреть.
Вернувшись в дом, я взлетела по лестнице, бросилась на кровать и сломалась. Я рыдала, пока не заболело горло и всё тело не начало содрогаться.
Потолок над головой расплывался сквозь слёзы, и как бы крепко я ни зажмуривалась, меня преследовало лицо Франческо — пепельно-бледное, бесстрастное, лицо человека, которого предали окончательно и бесповоротно.
Я совершила нечто непростительное.
Я извратила правду, превратив её в орудие мучений, уничтожила хорошего человека и смотрела, как он истекает кровью, пока сама пряталась в тени.
И в самых тёмных уголках души я осознавала самую страшную истину—
На одно короткое, чудовищное мгновение…
Мне это понравилось.
Теперь, оставшись одна в своей маленькой, душной комнате, я могла лишь цепляться за чувство вины, пока оно выедало меня изнутри.
Исправить уже ничего было нельзя.
Сбежать от этого тоже.
Оставалось лишь эхо проклятия Франческо…
И тишина, наступившая после.
Тем вечером, когда солнце уже давно истекло кровью за горизонтом, я снова тайком выбралась из дома, чтобы увидеться с ним.
Томазо.
Моим другим любовником.
Несмотря на свою юность и неопытность, я безрассудно, по-глупому в него влюбилась. Ему было двадцать восемь, мне — шестнадцать. Он был опытным, обаятельным, искушённым в жизни так, что рядом с ним я чувствовала себя старше своих лет. Когда он говорил о политике, литературе или делах других стран, я ловила каждое слово, опьянённая его голосом и иллюзией того, что принадлежу его миру.
Я тихо постучала в дверь его городского дома, знакомый позолоченный молоток холодил пальцы. Не дожидаясь ответа, я вошла сама.
— Алина, — воскликнул он, выходя из гостиной с тёплой улыбкой и распахнутыми объятиями. — Я скучал по тебе, моя дорогая.
Он заключил меня в объятия. От его идеально уложенных гладких, чёрных как эбен волос едва заметно пахло помадой. От камзола тянуло сандалом и дымом.
Я растаяла в его руках. Ужасы этого утра снова хлынули на поверхность.
— О, Томазо… — прошептала я сквозь слёзы, голос надломился. — Прошлой ночью на меня напали. Конюх… Франческо. Он изнасиловал меня… Это было ужасно.
Томазо напрягся, его лицо исказилось от потрясения и ярости.
— Бедная моя девочка, — произнёс он с тревогой в голосе. — Это немыслимо. Кто-нибудь видел? Тебе кто-нибудь помог? Ты ранена?
Я покачала головой, всхлипывая и ещё сильнее прижимаясь к его груди.
— Никто не видел. Слава богу… но мне было так страшно. Когда отец потребовал от него ответа, Франческо осмелился солгать — сказал, что любит меня. Что хочет на мне жениться.
Руки Томазо крепче обвились вокруг меня, словно защищая.
— Бедняжка, — пробормотал он, целуя меня в висок. — Какая мерзкая тварь. Прикоснуться к тебе… вообразить, будто он тебя достоин…
Он повёл меня в гостиную, поддерживая так бережно, словно я могла разбиться.
— Идём, — мягко сказал он. — Тебе нужно сесть. С тебя и без того более чем достаточно.