Страница 67 из 140
— Оливия, нет! Защити себя! — закричал Роман.
Но я уже не могла отвести взгляд, когда передо мной возник образ моей матери. Она улыбалась и смеялась, глядя на меня. Бальтазар ошибался — мама любила меня.
— Мама! — вскрикнула я.
Она раскрыла объятия, и мне до боли захотелось сделать то же самое и принять её в свои.
Но вдруг перед моими глазами возник полупрозрачный образ Бальтазара, тоже раскинувшего руки.
Настоящий Бальтазар, демон в своем логове с Романом и мной, расхаживал вокруг изображения, где он и моя мать занимаются сексом. При этом он поглаживал свою набухшую плоть сквозь ткань штанов.
— О, как я любил ее. И до сих пор люблю, — сказал он с тоской.
Видение исчезло. Затем вокруг меня полукругом возникло ещё несколько сцен.
В одной моя мать стояла под мостом в Париже, трахаясь с каким-то незнакомцем. В другой она лежала на роскошной кровати с балдахином и бархатными пологами, трахаясь с другим мужчиной. В третьей стояла на четвереньках, пока какой-то мужчина яростно трахал её сзади.
Во всех этих сценах лицо моей матери было исполнено блаженства.
— Убери это! — закричала я.
— Твоей матери было одиноко, когда меня не было рядом, — сказал Бальтазар, наслаждаясь моей реакцией. — Я разрешал ей свободно трахаться с другими мужчинами. Разумеется, когда возвращался, я убивал её любовников. Она так и не узнала, что с ними произошло, но я не мог рисковать и позволить ей продолжать трахаться с ними, пока меня не было.
— Больной ублюдок! — выкрикнула я. — Я не верю ни единому твоему слову.
Мне отчаянно хотелось стряхнуть с себя ощущение тараканьих лапок, всё ещё ползущих по моему телу, и навсегда выцарапать из памяти образы, которые показал мне Бальтазар.
— Это и есть жизнь твоей матери. Никакого обмана, — спокойно сказал Бальтазар. — С такой же лёгкостью я могу показать тебе твою жизнь. Или жизнь Александера.
— Не верь ему, Оливия, — сказал Роман. — Всё это лишь манипуляции, ложь и обман.
Мне хотелось верить Роману. Но где-то глубоко внутри я понимала, что клинок моей матери был лишь безмолвным свидетелем её жизни. Он хранил воспоминания в своей стали так же надёжно, как мой разум хранит мои собственные. Я вспомнила слова Серого Пера о том, что наши кинжалы способны показать прошлое, настоящее и, кто знает, возможно, даже будущее. То, что я увидела, было правдой. Моя мать была шлюхой, а Бальтазар — её любовником.
— До твоей жизни мы доберёмся следующей, гладиатор, — сказал Бальтазар, обращаясь к Роману.
— Только попробуй, — процедил Роман.
Бальтазар лишь пренебрежительно махнул рукой.
— А теперь вернёмся к жизни Алины, хорошо? По-моему, ты увидела ещё недостаточно.
— Нет! — закричала я. — Я больше ничего не хочу видеть. Ты уже показал достаточно!
— Или ты предпочитаешь, чтобы я ушёл и выпустил своих тараканов? Это были всего лишь детёныши, — произнёс Бальтазар, мерзко ухмыляясь.
При одной этой мысли меня затрясло всем телом.
Комната замерцала, и передо мной возникло новое видение. Моя мать сидела на пикнике посреди поля вместе с несколькими мужчинами и женщинами. Позади них возвышались Доломиты — огромная горная гряда на севере Италии. Мама рассмеялась, подняла зелёный с золотой эмалью кубок для вина и чокнулась им с кубками остальных. Затем, как и все вокруг, запрокинула голову и сделала глоток.
— Твоя мать была очень популярной и всеми любимой. Она и её семья обожали путешествовать по таким местам, когда жили в Италии. Она любила Италию, а Италия любила её, принимая её страсть к жизни и неиссякаемый жизненный пыл. Здесь ты видишь её в XVI веке, во времена Медичи, в окружении семьи и друзей, — сказал Бальтазар почти тоном экскурсовода. — Все обожали проводить с ней время.
— Не слушай его. Это всё игры с твоим разумом, — сказал Роман. — Пожалуйста, Оливия. Он просто пытается отравить твоё сознание.
Так заворожённая картинами из жизни моей матери, я перестала слышать голос Романа.
Следующее видение показало папу на вершине часовой башни. Он опасно стоял на каменном подоконнике высокого окна, глядя вниз с огромной высоты.
— Папа! Нет! — закричала я.
Моя мать бросилась к нему и оттащила от края.
Моё сердце переполнилось надеждой. Вот видишь? Моя мать любила моего отца. Она спасла его. И она любила меня.
Но эта мысль была выбита из моей головы, словно ударом бейсбольной биты. Следующее видение показало маму в тёмной пещере. Её живот был огромным и ходил ходуном.
Именно тогда я родилась. Иначе и быть не могло!
Затем мама подняла камень и принялась бить им себя по животу.
Мой отец бросился вперёд и вырвал камень у неё из рук.
Мама стала отбиваться, толкая его и пиная. Затем она начала молотить кулаками по мне, пока я пыталась выбраться из её утробы.
Во мне поднялась невыносимая волна горя. Я была никому не нужна. Мама никогда меня не любила.
Передо мной возник полупрозрачный образ моей матери. Она стояла в квартире Мун Ли, держа в руках предмет, похожий на мой кинжал. Она открыла небольшой флакон. Из его горлышка тонкой струйкой потянулся дым… или, возможно, какие-то испарения.
Так же осторожно, как Бальтазар капнул каплю крови моей матери на её кинжал, мама нанесла каплю этого странного вещества на мой клинок. Затем провела над ним рукой, пока жидкость впитывалась в металл, пропитывая его.
В голове вспыхнули воспоминания о том, как я едва не умерла, оказавшись в Риме, как была отравлена и как Роман с Амарой выходили меня.
Моя мать пыталась убить меня.
По моим щекам потекли горячие, полные ярости слёзы, и из груди вырвался крик отчаяния.
— Не верь этому, Оливия! Все эти сцены… они не могут быть правдой. Это всё ложь! — закричал Роман.
Но это не могло быть ложью. Именно моя мать пыталась меня отравить. Но как? Разве она не была уже мертва, когда отравила мой клинок? И тут меня осенило. Вскоре после моего рождения она тайком пробралась в квартиру Мун Ли. Там она нанесла на мой кинжал какое-то ядовитое вещество, чтобы я наверняка умерла, как только совершу путешествие во времени.
Вспышка ярости хлынула по моим венам, обжигая разум и сметая последние остатки здравого смысла. Мне хотелось кого-нибудь убить. Как моя собственная мать могла быть настолько чудовищной, чтобы желать смерти своему ребёнку? Меня переполнял гнев. Во мне вспыхнула жажда крови, какой я никогда прежде не испытывала, и мне отчаянно хотелось оборвать чью-нибудь жизнь.