Тьма времени

ОЛИВИЯ

Глава 22

Демоническое логово, в котором я оказалась, было, пожалуй, самым мрачным и отвратительным местом, какое мне когда-либо доводилось видеть. Тёмное, сырое, затхлое, оно буквально пропиталось злом и пороком. Пол представлял собой потрескавшуюся, обожжённую землю — точь-в-точь такую же, как кожа демона, когда с него спадал человеческий облик. Стены были затянуты миллионами тончайших паутин, которые колыхались от горячего, зловонного ветра, просачивавшегося сквозь трещины.

Где-то у меня под ногами раздалось громкое стрекочущее цоканье. Из трещины в земле выполз таракан размером с мою ладонь. Он поднялся на задние лапы и попытался вскарабкаться по моей ноге. Я задёргалась и лягнула его, зацепив носком ноги твёрдый панцирь и отбросив мерзкую тварь прочь.

У стены стояла старая, полуразвалившаяся детская коляска. Ткань, натянутая на её каркас, давно истлела и висела лохмотьями. Внутри неподвижно сидела старая кукла, уставившись на меня своими пустыми глазами. Она напомнила мне фарфоровую куклу, которую какая-то старая карга пыталась продать моей маме в тот день, когда Бальтазар её убил. От этого зрелища по спине побежали мурашки.

Я отвела взгляд и увидела ещё больше таких же кукол в таких же старых колясках. Всё вокруг напоминало мой личный кошмар.

Желудок скрутило, словно во время шторма. Страх царапал кожу своими когтями, заставляя меня дышать поверхностно, а рот пересохнуть.

Запах стоял чудовищный — такой, будто под потрескавшейся землёй неглубоко закопали мертвецов, и их тела медленно разлагались.

Роман всё ещё висел без сознания, опустив голову на грудь. Он едва касался пола кончиками пальцев ног, слегка согнув колени.

Я всматривалась в него в тусклом свете, пытаясь разглядеть хоть малейшие признаки дыхания или увидеть, бьётся ли жилка на его шее.

— Роман… Роман, проснись, — прошептала я.

Пожалуйста… Только будь жив.

Он едва заметно пошевелился и тихо застонал, но глаз так и не открыл.

Я медленно выдохнула с облегчением.

Наши запястья были стиснуты ржавыми железными кандалами, натиравшими нежную кожу. Руки уже онемели под тяжестью собственного тела — я висела так, что кончики пальцев ног едва доставали до пола.

От побитого временем потолка к железным кандалам тянулись паутины. Один маленький паук деловито продолжал своё дело, всё больше и больше расширяя свою сеть.

Как же мне хотелось, чтобы он сплёл для нас с Романом путь к спасению.

Позади меня со скрипом открылась дверь.

Я повернула голову через плечо.

В комнату широким шагом вошёл Бальтазар, всем своим видом излучая непринуждённую самоуверенность.

— Доброе утро, моя дорогая, — прогремел он. — Надеюсь, условия проживания тебя устроили?

— Мы прикованы к потолку в комнате, которая больше похожа на свинарник. Здесь нет ничего, что могло бы меня устроить, — прорычала я.

Ухмыльнувшись, он ответил:

— Тогда я велю служанке принести свежие полотенца. Хотя сомневаюсь, что это исправит твоё скверное настроение.

— Зачем ты притащил нас сюда? — бессильно процедила я, ненавидя то, что не могу пошевелиться, когда мне так хочется пнуть его по голове и собственными руками задушить. — Почему не убил нас? Зачем было тащить нас в своё отвратительное логово?

— Ну-ну, не будь такой грубой, — усмехнулся он. — Неужели всё настолько плохо?

Он неспешно подошёл ко мне и провёл пальцем по моей щеке.

Я тут же попыталась укусить его, словно разъярённая собака.

Он резко отдёрнул руку, и его губы исказились в презрительной усмешке.

— На твоём месте я бы так не делал.

Затем он слегка наклонил голову, и выражение его лица неожиданно смягчилось.

— В тебе так много от твоей матери. Просто поразительно. Особенно если учесть, что она тебя не любила. Она часто говорила мне, как сильно презирает твоего отца и как ненавидит саму мысль о том, что произвела тебя на свет.

В груди тугим комом свернулась неуверенность, словно клубок змей, вырвавшихся из невидимых пут.

Неужели это правда?

Нет… Не может быть.

— Ты лжёшь. Моя мама любила и моего отца, и меня! Я видела это своими глазами! Я это чувствовала!

Бальтазар укоризненно цокнул языком и покачал головой.

— Твоя мать была великим, великолепным, прекрасным созданием.

Он широко раскинул руки, словно восхваляя её.

— Нас связывала великая любовь — такая, которую ни один мужчина не способен ни испытать, ни даже понять. Подобную любовь невозможно было променять на брак с твоим жалким, ничтожным отцом. Ей было стыдно делить с ним постель. Так как же она могла принять тебя?

При одной мысли о том, что моя мать занималась любовью с моим отцом, его лицо исказилось от отвращения.

— Представь себе. Великолепная огненная птица, способная путешествовать сквозь время… и какой-то жалкий червь, который её трахает своим крошечным членом.

Он двинул бёдрами вперёд, изображая половой акт, и театрально содрогнулся.

Мне никогда не хотелось представлять своих родителей в постели друг с другом. Но картина, которую нарисовал Бальтазар, вызывала у меня приступ тошноты, и я сомневалась, что когда-нибудь смогу выбросить её из головы.

— Это всё, на что ты способен? Пытаешься отравить мой разум своими мерзкими измышлениями? По-моему, самый отвратительный здесь именно ты. А моя мать вообще видела тебя таким, когда твоя пересохшая кожа отваливается от лица целыми кусками?

Ноздри Бальтазара раздулись, словно мне удалось пробить брешь в его показном спокойствии. Он молниеносно оказался рядом, схватил меня за горло и с силой сжал.

Я вскрикнула, отчаянно пытаясь заставить его ослабить хватку.

— Если бы ты полюбила Тьму, ты бы больше никогда не смогла любить Романа Александера. Ты бы увидела в нём лишь слабость, грубую силу… жалкого червя, — прошипел он.

Его горячее дыхание обжигало мою кожу.

— Мы с твоей матерью любили друг друга сквозь время. Мне пришлось убить её за предательство. Но знаешь, что самое интересное?

Он отпустил меня, и на его лице расплылась коварная улыбка.

— В тот самый миг, когда я собирался её убить, она призналась мне в любви. Сказала, что у неё не было выбора и ей пришлось быть с твоим отцом. Она жалела его. Уверен, ты была зачата во время одной-единственной случайной близости, которой так отчаянно добивался твой отец.