Страница 101 из 140
— Я тоже, — ответила я, повернувшись к ней лицом. — И я очень рада за тебя.
— Может быть, скоро у нас обеих будут детки. — Она положила ладонь мне на живот. — Как там твой малыш? Ты уже чувствуешь, как он шевелится или толкается?
— Не совсем. Иногда мне кажется, что я что-то чувствую, но потом убеждаю себя, что мне просто мерещится.
В этот момент внизу живота появилось странное лёгкое движение, словно малыш Александр решил напомнить, что он здесь.
— О! — вырвалось у меня.
— Что? Что случилось? — высоким голосом спросила Эмили.
— Ничего. Потрогай.
Я накрыла её ладонь там, где только что почувствовала шевеление.
Её глаза широко распахнулись.
— Оливия! Я чувствую! — Она приподняла меховую накидку и ласково сказала: — Привет, малыш! Мы уже не можем дождаться встречи с тобой!
Она порывисто обняла меня.
— Это так волнительно! Подожди, пока это почувствует Роман. Он будет вне себя от счастья.
— Будет, — улыбнулась я.
Любовь к Роману, нашему ребёнку и даже к Эмили тёплой волной разлилась у меня в груди.
Мы замолчали.
Лёжа рядом со своей лучшей подругой и сестрой, я постепенно начала засыпать.
— Оливия…
Голос Эмили вывел меня из полудрёмы. На этот раз в нём слышалось напряжение.
Я открыла глаза.
— Что такое?
— Знаешь… ты ведь никогда не рассказывала мне, что произошло между тобой и Бальтазаром. Всё было настолько ужасно?
Я нахмурилась.
— Не рассказывай, если не хочешь, — поспешно добавила она.
— Нет, могу рассказать. И да… это было по-настоящему ужасно. Мы оказались подвешенными в каком-то подземелье. Пол весь был покрыт трещинами, а внизу кишели отвратительные насекомые. Огромные… размером с мою ладонь. Некоторые были вообще с моё лицо.
Эмили прижала ладонь ко рту.
— Не знаю, подчинялись ли они Бальтазару, но они выползали наружу, ползали по нам, а потом он кричал на них, и они мгновенно разбегались. — Я невольно потёрла руки, словно пытаясь стереть воспоминания, въевшиеся в кожу.
Эмили брезгливо поморщилась.
— Ох… Даже представить себе не могу.
— И не пытайся. Иначе потом будут сниться кошмары, — сказала я, сжав её плечо.
Я посмотрела на неё, не зная, стоит ли говорить то, что собиралась. Наконец, решившись, я тихо произнесла:
— Знаешь… наша мама была совсем не такой, какой казалась.
— Что ты имеешь в виду? — Эмили склонила голову набок.
— У Бальтазара была целая стена кинжалов. Он сказал, что это оружие всех путешественников во времени, которых он убил.
— Фу! Какой же он чудовищный человек, — с отвращением сказала она.
— Это правда. Но среди них был и кинжал нашей матери. Вместе с маленьким пузырьком её крови. Он капнул каплю маминой крови на лезвие, и вся комната озарилась воспоминаниями, которые принадлежали ей.
Я прикусила губу, размышляя, как лучше об этом рассказать.
— Продолжай, — нетерпеливо попросила Эмили. — Что ты увидела?
— Ну… — Я пересказала ей всё, что видела: как мама спала с мужчинами по всему миру, и невольно скривилась. — Похоже, мама была той ещё шлюхой.
— Как ты можешь так говорить, Оливия?
— Это не я сказала. Это показало мне лезвие… Вернее, её кинжал. Похоже, оружие путешественника во времени сохраняет самые дорогие для него воспоминания. А нашей матери, судя по всему, очень нравилось безудержно заниматься сексом с мужчинами по всему миру. И мне пришлось всё это смотреть. — Я содрогнулась. — А ещё она дважды пыталась меня убить. Первый раз — когда я ещё была у неё в утробе. Второй — когда отравила мой кинжал. Когда я оказалась в Риме, я едва не погибла.
На лбу Эмили залегла глубокая морщина.
— Откуда ты знаешь, что это не были очередные фокусы Бальтазара?
— Прости, Эм, но всё это было настоящим. — Мне хотелось взять свои слова обратно. — Кинжал не лжёт. Он хранит воспоминания и поступки своего владельца, пока находится рядом с ним. Он связан со мной так же крепко, как моя собственная рука.
Моё лицо помрачнело, когда всплыли новые воспоминания.
— Я ещё увидела их с Бальтазаром вместе. Между ними была такая страсть… Это было отвратительно.
— Фу… — Эмили сморщила нос. — Как она вообще могла полюбить такого ужасного человека?
— Это часть его силы. Тьма наделяет его невероятным обаянием, которое он использует, чтобы манипулировать людьми. — Я ненадолго замолчала. — Может быть… когда-то он не был таким. Может, мама полюбила его ещё до того, как он превратился в чудовище. Очень хочется в это верить. Не хочется думать, что её привлекала социопатия.
— Социо… что? — переспросила Эмили.
— Социопатия. Это психическое расстройство, при котором человек не различает добро и зло и совершенно не считается с чувствами и правами других.
— Тогда это точно про Бальтазара, — сказала Эмили.
— Именно. Но видеть все эти воспоминания было невыносимо. Они совершенно не совпадали с образом мамы, которую я знала и любила в детстве.
Эмили убрала волосы с моего лица.
— И всё же мне кажется, что это мог быть всего лишь обман.
Я покачала головой.
— Не думаю. Всё выглядело слишком настоящим. И не похоже на то, что Бальтазар смог бы настолько искусно выдумать. Меня это до сих пор приводит в ужас. Знаешь… тебе даже повезло, что ты так и не успела познакомиться с ней.
— Мне больно слышать, как ты говоришь о нашей маме, — тихо сказала Эмили. — Может быть, ты просто не знаешь всей истории?
— Не знаю. Но того, что я увидела, уже достаточно, чтобы лишиться покоя. Мама никогда по-настоящему меня не любила.
Слёзы защипали глаза. Я никогда не смогла бы обращаться со своим ребёнком так, как она обращалась со мной.
Я снова положила ладони на живот.
— Оливия, не может быть… Конечно же, она тебя любила. Мне не верится, что у неё не было сердца. Вспомни, как сильно она любила моего папу. — Эмили подперла голову рукой.
— Она любила тебя. И любила Филипа. В это я верю. Но что касается меня… — Горло болезненно сжалось. — Я видела всё собственными глазами, Эмили. Видела, как она отравила мой кинжал. Видела, как пыталась убить меня ещё у себя в утробе.
Я крепко сжала губы.
— Наверное, у неё была…
— Хватит, Эмили, — перебила я её. — Я больше не могу об этом говорить. Это слишком больно.
Я быстро сморгнула слёзы.
Внезапно где-то вдали раздался долгий, пронзительный крик.
Мы с Эмили одновременно резко сели.