Страница 57 из 161
Что Донни терпеть не мог – чисто и беспримесно, – так это выходы в свет, тем более такие вот вынужденные, как сегодня. Ох, не любил он всю эту богему и старался избегать высшего общества и населявших его обитателей. Среди них он не чувствовал ни удовольствия, ни покоя. Кроме того, каждое такое появление осложнялось множеством факторов риска, которые он, конечно, существенно понизил со временем, но все равно не мог до конца предугадать действия всех сил, которым был не по нраву и которые так и ждали своей очереди убрать с поля такого крупного, лакомого и ценного игрока. Донни со вздохом глядел на свое отражение в массивном зеркале в коричневой раме, стоя в собственной просторной, пускай и весьма скромно обставленной спальне, и придирчиво пытался как-то пригладить темно-графитовые, с серым отливом, волосы, которые стали его отчего-то раздражать. Вот же черт, седины заметно прибавилось за последнюю пару лет, хотя он и начал покрываться серебром раньше положенного срока, когда ему было лет столько же, сколько сейчас Анжело. Он на мгновение подумал – покраситься, что ли, но тут же устыдился этого. Вот уж нет, такой галиматьей он заниматься точно не станет, будто он какой-то киношный воротила, политический прощелыга или просто богатый старый идиот, решивший, будто полтюбика краски для волос вмиг сделают его моложе.
Нет. Не сделают.
Он застегнул свежую белую рубашку на груди и повел плечами, чтобы ткань легла мягче и ровнее. Затем, раздраженно поправив воротничок и манжеты, взял из ящика комода аккуратно сложенный галстук из череды таких же. Приложив к себе один, потом другой, он остановился на благородном цитриновом, малоприметном цвете, который просто оттенял тон кожи. На вечер Донни выбрал дорогой темно-серый, прекрасно скроенный костюм из великолепного шелка в узкую, такую же цитрусовую полоску – результат многочасовой ручной работы не менее десятка первоклассных портных. Донни надел жилет, скроенный так, чтобы придать массивной фигуре больше стати, а затем неохотно застегнул пиджак. Физически он был полностью готов к тому, чтобы поехать в оперу, но много вопросов и тревог мучили его, как и неохота. Он попросту не желал встречаться с братьями Айела, хотя понимал, что это крайне необходимая мера. Возможно, им удастся нынче о чем-то договориться. Возможно, они просто пожмут друг ругу руки и будут работать относительно спокойно.
Донни, пригладив и без того короткие волосы, подумал, что ему было бы неплохо выспаться – вон какие синяки красуются под глазами. Поглядев на наручные часы, любимые «Патек», он вышел из комнаты, выключил свет и спустился вниз, чтобы подождать Шарлиз в гостиной.
Там он решил немного выпить: обед, который приготовила Алессия, был настолько сытным, что есть совершенно не хотелось, но пропустить рюмочку анисовой было сродни приятной мелочи перед делом, на которое так не хотелось тратить вечер. Раздосадованный этим, Донни устроился в кресле, попивая настойку… а потом на лестнице показалась она.
Донни видел на своем веку много красивых женщин, и всеми этими женщинами, во всяком случае, теми, на кого он указывал, ему довелось обладать. Тем не менее вопреки стереотипу о людях, наделенных властью, он был человеком избирательным. Порой избранница его могла не отличаться какой-то явной привлекательностью или не была женщиной той самой модельной внешности, за которой так гнались мужчины – и его знакомые, и его партнеры, и его враги, и его сыновья. Но Донни всегда выбирал женщин необыкновенных и прелестных, таких, чтобы, кроме смазливого личика и соблазнительного тела, в них было что-то особенное: манящий ли взгляд, или изгиб губ, которые хотелось бы накрыть своими, или восхитительные руки, от одного прикосновения которых все мужское проливалось через край… их голос, или их волосы, блистающие золотом или темнеющие грозовым облаком, или веснушки на плечах – что угодно, что угодно, но это были женщины в своем роде похожие на коллекционные образцы для самых взыскательных собирателей редкостей, не говоря об их характерах, о том содержании, которое наполняло их замечательную форму, точно жидкое золото – раму. Однако именно теперь Донни оказался тем самым коллекционером, который, взяв кое-какую диковинку полюбоваться, обнаружил, что обзавелся подлинным сокровищем.
Будь на его месте кто-то другой, и он бы, возбужденный искренним и сильным чувством к появившейся на ступеньках красавице, отставил бы стопку, встал, подошел к лестнице, подал руку, чтоб эта женщина сошла к нему во всем блеске и великолепии. Но Донни держался удивительно спокойно, хотя взгляд его обласкал Шарлиз с первого же мгновения.
«Она же моя, – подумал он, в тот миг не колеблясь ни в чем, – она должна быть моя, а я должен быть ее».
Если прежде он присматривался, то теперь не сомневался. Момент истины для него наступил сейчас, когда он глядел на нее, в обрамлении шелка, такого голубого, что он казался едва не белым. Созданное по последней изысканной моде платье вылепило из стройного силуэта почти фарфоровую фигурку: массивная верхняя часть, богато украшенная сборками, делала талию тоньше, грудь в глубоком вырезе – тяжелее. Платье, как вторая кожа, облепляло широкие бедра и немного выпуклый женственный живот, от вида которого Донни Мальяно вспыхнул, впервые нестерпимо желая наполнить его собой. Бывали в его жизни женщины, носившие бриллианты с достоинством и выглядевшие в них безупречно: на Шарлиз странным образом эти дьявольски дорогие камни горели холодными искрами – но выглядели блекло, лишь оттеняя ее несовременную «некрасивую красоту». Она была что дикая птица, влетевшая в окно его дома.
Донни немного побледнел, поднялся.
Он ощутил себя настолько неповоротливым, грузным и неловким, что сперва ему показалось безумием подойти к Шарлиз и взять ее за руку или локоть: вдруг сломает, вдруг испортит ее, вдруг она потеряется рядом с ним? Вдруг пропадет эта сверкающая птица, если он позволит себе немного больше, чем разрешил до этой минуты? В нем давно не пробуждались такие мысли. Это он чувствовал только к одной женщине много, много лет назад и боялся испытать снова то же самое, потому что однажды едва не погиб, когда утратил ее, свою Дору. Он буравил Шарлиз пристальным взглядом, вдруг чувствуя себя снова как в свой двадцать один год, пускай не телом, но душой – и ему показалось, даже воздух кругом стал пахнуть как тогда, и взгляд его обрел совершенно иную остроту. Вечер этот перестал быть тошным. На мгновение он даже забыл о братьях Айела и о том, куда и зачем едет.