Страница 6 из 155
Кельвин
Кляйн
" и отхлебнул пива.
- Да, но твоей матери не было в Нью-Джерси. Если ты считаешь, что те места, которые
ты видел
, были плохими, тебе стоит увидеть некоторые в городе. В общем, как-то вечером мы сидели и болтали. Тогда нам казалось, что никто из нас никогда не заработает приличных денег - это было задолго до бума в здравоохранении - поэтому мы решили, что когда придет время выходить на пенсию, мы скинемся и купим большой старый дом где-нибудь в глуши, а к тому времени люди из сферы здравоохранения наладят нужные связи, и мы будем там работать. Позаботимся о себе сами. У нас будет коммуна. Под названием "Член Гея"
[2]
.
Официантом был светловолосый парень с ярко-голубыми глазами и красивой кожей, который выглядел слишком молодо, чтобы подавать напитки. Он увидел, что они смеются, и улыбнулся.
- Принести вам еще по одной порции? - спросил он.
- Конечно, - сказал Джон.
- То же самое?
- То же самое. Виски "Дьюарс" и "Хайнекен". Спасибо.
Официант отошел.
- "Член Гея". Это просто уморительно. Ты все еще собираешься это сделать?
Джон вздохнул.
- Многие разъехались, понимаешь? Мы потеряли связь друг с другом. Это как-то грустно, правда. Мне кажется, мы были неплохой компанией. Умные, талантливые. Кто знает? Может, мы бы даже чего-то добились.
Они снова рассмеялись. Что Дэнни Мартино нравилось в Джоне, так это его смех. Он звучал искренне. Так же смеялся его отец до болезни. До того, как кости матери стали хрупкими, как стекло.
Позади Джона женщина закрыла глаза руками. Ее плечи дрожали.
- Боже, мне неприятно на это смотреть.
- На что именно?
- На женщину позади тебя. Думаю, ее парень, или муж, или кто он ей там, только что ее бросил. Я заметил ее некоторое время назад. Она плачет.
- Что делает он? Парень.
- Просто сидит. Если я правильно понимаю язык тела, ему наплевать. Вот он опять ругается.
Дэнни покачал головой.
- Мужчины, что с них взять?
- Ага.
- Тебе стоит этим заняться.
- Чем? Коммуной "Член Гея".
Джон улыбнулся.
* * *
Они никогда не смогут понять, каково это.
А Тео не собирался им рассказывать.
Дома, на своем острове Тера, он сам работал официантом. Если они считают, что здесь тяжелая работа, то пусть попробуют поработать в таверне под открытым небом на склоне горы. Летом туристы были подобны библейскому нашествию саранчи, бедствию для земли - американцы нетерпеливые, немцы властные, австралийцы пьяные и неряшливые. Чаевые были скудными, особенно скупыми были ублюдки-британцы. Ему приходилось самому убирать со столов грязную посуду, так как не хватало персонала, а часы тянулись бесконечно.
Он был благодарен своему двоюродному брату Тасосу за то, что тот привез его в эту страну и дал ему сначала работу официанта, а теперь и эту - у него были две сестры и стареющая мать, которых он хотел бы когда-нибудь забрать сюда. Он копил деньги на это. Не пил, не кутил. Его банковский счет неуклонно рос. Но за работу приходилось платить и личную цену. В своих тщательно написанных письмах двоюродному брату он солгал о том, насколько хорошо владеет английским языком. Это одно.
По меркам острова это было хорошо. Здесь же это было лишь терпимо. Он сразу это понял. Как и его двоюродный брат.
К его чести, Тасос не отправил его домой ближайшим рейсом. Тео пообещал учиться, и он учился, всегда внимательно прислушиваясь к новым словам или фразам. Проблемой для него был, конечно же, был американский сленг. Слова часто отсутствовали в его греко-английском словаре, когда он пытался их найти, и он не собирался никому, для кого английский был родным языком, признаваться, что не знает значения слов "shitca
Они с Тасосом были согласны в том, что репутация важна. "Санторини" был респектабельным рестораном и останется таковым. Как и его руководство. Поэтому он молча терпел свои недостатки и продолжал читать и учиться.
Он знал, что в целом его здесь не любили. В его манерах было что-то чопорное. Частично это было связано с языковой проблемой. Каким-то раздражающим образом он чувствовал себя ниже своего персонала, этих двадцатилетних американцев, по сути детей - он, Теодоро Вассилиадес, взрослый мужчина тридцати двух лет. Это было унизительно.
Он знал, что часто бывал с ними резок. Знал, что у него вспыльчивый характер. Это проявилось сегодня. Поезд метро снова опоздал, и обычно он учитывал такую возможность, но на этот раз не учел. Так что да, он был резок с ними, хотя знал, что не должен, что это контрпродуктивно. Но они родились со всеми преимуществами знания почти с рождения самого могущественного языка в мире. Он сомневался, что кто-то из них знал хотя бы одно греческое слово, которого не было в меню, и даже те они умудрялись произносить неправильно. Тео быстро поправлял их.
Но была и другая часть его натуры. Он всегда был сдержанным, даже на Тире, даже в детстве. В этом он был похож на своего отца. Например, у него не было женщины до двадцати пяти лет. И этот опыт был настолько удручающим, что он даже не пытался повторить его, пока не прошло больше года.
Его сдержанность всегда делала его одиноким.
Здесь у него никого не было. Видит Бог, он пробовал встречаться с американками. Но что-то в нем всегда их отталкивало. После одного свидания, может, двух, они теряли к нему интерес. Возможно, он слишком много рассказывал о своей родине, о своем острове, о том, как он там рос, о солнечных днях и ночах, полных звезд. Возможно, они считали его безнадежно неотесанным, безнадежно сентиментальным. В общем, выражаясь по-американски -
неудачником
. Он заметил, что местные мужчины обладают какой-то непринужденностью и дерзостью, какой-то фундаментальной легкостью и жесткостью в манерах, что его злило, потому что он не мог позволить себе такую позу. То же касалось и многих женщин. Не всех, но некоторых.
Например, эта. Линдси.
Он накричал на нее из-за пакетиков с сахаром. Не следовало этого делать.
Нагоняй - не лучший способ очаровать американку, даже такую молодую, как Линдси. С тех пор она смотрела на него сердито.
При этом ее бледные брови хмурились, красивые голубые глаза сверкали.
Это вызывало у него одновременно грусть и гнев.