Центровой

— За француза спасибо, отец. Век не забуду, — кивнул я, мысленно ставя жирную галочку напротив еще одной решенной проблемы. Запойный ювелир, которому плевать, — это именно то, что доктор прописал.

— Но я к тебе не только за советом пришел. Есть еще одно дело. Куда более… сложное.

Старка только хмыкнул, всем своим видом показывая, что после золотых часов с криминальным душком его уже трудно чем-либо удивить.

Я огляделся, выискивая подходящий материал для наглядности. Под сапогом хрустнула черная крошка. Наклонившись, я поднял из-под жаровни плотный, остывший кусок древесного угля. Затем вытащил из кучи хлама под верстаком более-менее чистую, обструганную дощечку, стряхнул с нее металлическую стружку.

— Смотри сюда. — И подошел ближе к тусклому, дрожащему свету коптилки.

Старка нехотя подался вперед, щурясь. Уголек с сухим, царапающим звуком побежал по светлому дереву, оставляя жирные черные линии.

Я рисовал быстро, без лишних изысков. Длинный цилиндр. Внутри — ряд поперечных линий с круглыми отверстиями строго по центру.

— Вот это — стальная трубка, — начал я объяснять, постукивая выпачканным в угле пальцем по импровизированному чертежу. — А это внутри нее — толстые шайбы-перегородки. Они делят нутро трубки на несколько отсеков. Расширительные камеры.

Лудильщик нахмурил кустистые брови.

— Грохот выстрела — это что? — Не дожидаясь ответа, я продолжил: — Это раскаленные пороховые газы, которые вырываются из ствола вслед за пулей и бьют по воздуху. А эта дудка работает как ловушка. Пуля проходит сквозь центральные отверстия навылет, ей ничто не мешает. А вот газы… Газы расширяются, бьются в эти шайбы. Звук запирается внутри железа. И вместо пушечного рева на всю ивановскую мы получаем глухой, тихий хлопок. Будто кнутом щелкнули.

В тесной будке воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием промозглого ветра в щелях дощатых стен. Старка замер. Его глаза, только что смотревшие на меня с осуждением, теперь сузились и загорелись. Он словно мысленно уже выточил эту деталь и крутил ее в руках, примеряя к реальному бою.

— Газы отсекать… — завороженно пробормотал он, проводя грязным ногтем над моим чертежом, стараясь не смазать уголь. — Матерь божья, хитро-то как! Эдакую пакость к ружью, цены б в засаде не было…

Он поднял на меня взгляд. И мгновенно нащупал главную проблему моей задумки.

— Схема-то хитрая, Сенька. Схема умная, — медленно, с расстановкой произнес Старка, впиваясь в меня колючим взглядом. — Да только на что ты эту дудку сажать удумал?

— На что сажать удумал? — переспросил я.

И молча расстегнул куртку, сунул руку во внутренний карман и вытащил на тусклый свет «Смит-Вессон». Тяжелая граненая сталь легла на деревянный верстак.

Старка мазнул по револьверу равнодушным взглядом бывалого солдата, не выказав ни капли страха. Затем взял его в руки, привычно проверил барабан и покачал головой.

— Красивая игрушка. Убойная, — вынес он свой вердикт. — Да только пустая затея, Сенька. Не будет твоя дудка на нем работать.

Я нахмурился.

Ветеран ткнул почерневшим от въевшейся кислоты ногтем в стык между стволом и барабаном.

— Щелугу видишь? Как ты дуло спереди ни глуши, а при выстреле пламя и пороховые газы вот отсюда во все стороны хлестать будут. Грохоту останется столько, что уши заложит, как миленькому. Это во-первых.

Старка вернул револьвер на стол и посмотрел на меня с легкой иронией.

— А во-вторых, патроны-то у тебя на дымном порохе. Он же коптит как паровоз. Твои шайбы-перегородки, дай бог, после второго же выстрела таким нагаром забьет, что пуля внутри застрянет. А следом и ствол разорвет к чертовой матери, и останешься ты без пальцев.

Я мысленно, грязно чертыхнулся, сжав зубы.

Проклятье! А ведь он прав на все сто процентов. Я слишком привык мыслить категориями своего времени, бездымным порохом и современным оружием, напрочь забыв про технические реалии девятнадцатого века. Дымный порох дает чудовищный нагар, а револьверы сифонят газами изо всех щелей. Ставить глушитель на такой ствол — чистой воды идиотизм. Из него больше двух раз все равно не выстрелишь.

— Твоя правда, отец, — признал я ошибку, убирая револьвер обратно за пазуху. Мозг уже лихорадочно перестраивал план. — Будем делать по-другому. Раздобуду старый казнозарядный ствол. Однозарядный пистолет. Хоть бы и капсюльный, лишь бы нарезной. У нагана барабан на ствол надвигается, газы не прорываются — вот для него само то будет. Да и патроны вроде на бездымном.

Старка понимающе кивнул, оценив мою сообразительность.

— На однозарядный припаяю. Хоть на мушкет, были бы деньги.

— Вот и ладненько, — коротко ответил я.

Я сунул руку в карман портов, нащупал там купюры и, вытащив, положил пятирублевую на верстак.

Старка посмотрел на смятые бумажки, тяжело, с надрывом вздохнул, словно брал на душу чужой грех. Потом сгреб купюру мозолистыми пальцами и неохотно спрятал в глубокий карман своего засаленного фартука.

— Приноси, когда сыщешь. Сделаю, — проворчал он, отворачиваясь к жаровне. — Иди уж с Богом.

— Бывай, дядя Осип. И подумай насчет приюта! — бросил я напоследок.

Толкнул скрипучую дверь и вынырнул наружу. Промозглый осенний ветер тут же швырнул мне в лицо горсть ледяной пыли, заставив плотнее запахнуться.

Интерлюдия

За мутными, залитыми дождем окнами бесновался промозглый петербургский ветер. Но внутри просторной квартиры царил теплый, сонный уют.

Добрый — мужчина чуть за тридцать, с наметившимися залысинами и светлыми, почти белесыми бровями — сидел во главе стола. Эта невыразительная, блеклая растительность на лице придавала ему обманчиво-благодушный, простоватый вид, за который он когда-то и получил свое прозвище. На нем была чистая, добротная косоворотка.

Он никуда не спешил. Растопырив пальцы, Добрый бережно держал расписное фарфоровое блюдечко, неторопливо дул на обжигающий чай и с шумом втягивал в себя терпкий напиток, закусывая свежим, еще дышащим пекарней калачом. У жарко натопленной изразцовой печи тихо и споро хлопотала его маруха — дородная, миловидная женщина, следившая за скворчащей на сковороде снедью.

Иллюзию этого сытого, безопасного покоя разорвал резкий стук во входную дверь.

Два коротких, один длинный.

Добрый даже не дрогнул. Он неспешно прожевал мякиш, сделал еще один глоток горячего чая и, не отрывая взгляда от блюдечка, коротко кивнул замершей у печи женщине:

— Открой.

С лязгом отодвинулся тяжелый засов. В чистую прихожую, тяжело топая грязными, намокшими сапогами, ввалились трое. Это были старшие жиганы Козыря из тех, кто был жив.

Впереди переминался мрачный Удав, по своей привычке исподлобья зыркающий по углам. За его широкой спиной маячил здоровенный Кувырла — детина с пудовыми кулаками, который сейчас пугающе нервно озирался. Замыкал троицу тощий, жилистый Зекс с хищным, рубленым лицом.

Белесые брови чуть сошлись на переносице.

Одним коротким, властным движением подбородка хозяин указал своей сожительнице на дверь. Вышколенная маруха все поняла без слов: мгновенно юркнула за порог, плотно притворив за собой тяжелую створку.

Зекс сделал шаг вперед. Он судорожно скомкал в руках мокрый картуз и с порога рубанул наотмашь:

— Ивана Дмитрича завалили. Тайник вынесли, говорят. Вчистую.

Добрый замер.

В комнате повисла чугунная тишина, нарушаемая лишь мерным, равнодушным тиканьем тяжелых напольных часов да завыванием ветра за окном.

До старших жиганов только сейчас начал в полной мере доходить весь хтонический ужас ситуации. Воздух в натопленной гостиной стал густым, хоть топором руби. Добрый обвел их бесцветным, стылым взглядом и ровным, лишенным эмоций голосом озвучил то, о чем все трое думали, но не говорили: