Центровой

Кот не стал ждать ни секунды. Он скользнул к краю постели, ловко перехватил свой тяжелый «Шамело-Дельвинь» за ствол и с размаху, коротко и зло, ударил женщину массивной рукоятью прямо по голове.

Визг оборвался на самой высокой ноте. Женщина обмякла и безвольным кулем рухнула обратно на залитые кровью простыни, раскинув руки.

Мир, который стремительно сходил с ума.

С лестничной клетки бельэтажа донеслись приглушенные крики и возня. Почтенные соседи, разбуженные канонадой выстрелов, в панике дергали намертво привязанные двери. А снизу, из-под арки парадного, сквозь закрытые окна уже пробивалась истеричная, надрывная трель соловья. Это запертый в своей каморке дворник, поняв, что дело пахнет керосином, дул в свисток, призывая городовых со всей округи.

Таймер пошел на секунды. Надо найти тайник. А та, кто его знает, валяется без сознания.

— Сень! — рыкнул Кот, нервно оглядывая комнату.

Не теряя времени, я рванулся к прикроватному столику, схватил тяжелый, граненый хрустальный графин и, не жалея, щедро плеснул прямо в лицо лежащей без сознания женщины.

Девка захлебнулась, судорожно втянула в себя воздух напополам с едким пороховым дымом и распахнула глаза. Взгляд ее тут же метнулся к простреленной груди Козыря, и она снова открыла рот для визга.

Но я был быстрее. Жестко ухватив ее за растрепанные, мокрые волосы, прижал горячий ствол «Смит-Вессона» прямо к ее помятой подушкой щеке.

— Тихо! — рявкнул я так, что она подавилась криком. — Жить хочешь — говори быстро. Где нычка? Где он прятал золото?

Женщина затряслась как в лихорадке. Остекленевший от животного ужаса взгляд безостановочно бегал от моего скрытого платком лица к дулу револьвера.

— Не… не знаю! Христа ради, не знаю! — зарыдала она, захлебываясь слезами и страхом.

Не веря, я сильнее вдавил ствол в ее щеку.

— Не ври мне, сука! Вы тут вместе жили! Куда он деньги прятал⁈ Ну⁈

— Истинный крест, не знаю! — Она забилась в моих руках, пытаясь отстраниться от обжигающей стали. — Иван Дмитрич… покойничек… он же как зверь был! Никому не верил! Как приносил, так меня взашей на черную лестницу выгонял! Говорил, убьет, если подсмотрю! Я в коридоре мерзла, пока он тут возился! Не губите-е-е!

Не отводя револьвера, я вгляделся в ее расширенные, безумные зрачки.

Козырь был матерым, параноидальным уркой. С какой стати он стал бы доверять тайну воровского общака какой-то девке, которую купил за модные буфы и шляпку?

Я отпустил ее волосы и выпрямился, тяжело дыша. Свисток на улице заливался все отчаяннее. Скоро сюда сбегутся постовые со всего квартала, прибежит околоточный.

В огромной квартире в шесть комнат без малейшего понятия, где искать тайник. Обыскивать эти хоромы, отрывать плинтуса, потрошить мягкую мебель и простукивать каждую стену — на это ушли бы часы. А у нас оставались считаные минуты.

Мозг лихорадочно искал выход. Тут в дверном проеме спальни выросла широкая фигура Васяна.

Гигант втолкнул в комнату перепуганную, растрепанную Глашу. Горничная, спотыкаясь, влетела в спальню и замерла, ошарашенно переводя взгляд с окровавленного тела Козыря на свою хозяйку, которая жалко тряслась под дулом моего револьвера.

В глазах пьющей, забитой прислуги мелькнул страх, но стоило ей посмотреть на размазанные слезы высокомерной марухи, как ужас внезапно сменился жгучей, темной радостью. Пролетарской ненавистью, копившейся месяцами.

— Тута оно, барин! В спальне! — вдруг хрипло, с надрывом выпалила Глаша, ткнув грязным пальцем в сторону любовницы авторитета. — Я вам все покажу! И эта сука тоже знает, где тайник! Врет она все, как дышит!

Маруха злобно, по-змеиному зашипела сквозь слезы, попытавшись дернуться в сторону горничной, но я жестко вдавил ее обратно в матрас.

— Что, змея, зенки-то свои вылупила⁈ — Глашу было уже не остановить, ее прорвало. Она уперла руки в бока, наслаждаясь моментом унижения мучительницы. — Как за волосья меня таскать да жалованья недоплачивать, обсчитывая на каждую копейку, — это пожалуйста! А как шпалер на тебя наставили, так сразу в рев⁈ У-у-у, падла. — И Глаша погрозила ей кулаком.

— Ближе к делу! — рыкнул я, слушая, как надрывается свисток на улице. — Где?

— Я третьего дня полы тутась мыла! — торопливо затараторила Глаша, указывая в угол спальни. — Видела, как стул у стены стоял, а на бархатной обивке след от грязного штиблета остался! В душник он лазил, ирод! Прям туда, стал быть, и спрятал!

Действительно, под самым потолком, в тени лепного карниза, чернела круглая вентиляционная отдушина — душник. Медная решетка прилегала к стене неплотно. Баба в тугом корсете и пышном платье туда при всем желании не залезет и не дотянется, а для рослого бандита встать на стул и сунуть руку в вентиляцию — секундное дело.

— Давай! — скомандовал я.

Коту не нужно было повторять дважды. Одним прыжком он взлетел на бархатный пуф, а с него — на высокий стул. Лезвие ножа блеснуло в полумраке, поддевая медную решетку. Та со скрипом поддалась и выпала прямо Коту в руки. Он сунул руку по локоть в черную пасть вентиляции, нащупал там что-то и, с натугой потянув за прочную бечевку, вытащил на свет увесистый, туго набитый кожаный мешок.

Маруха, увидев, как мешок с воровскими деньгами исчезает в руках Кота, вдруг забыла про страх. Жадность пересилила инстинкт самосохранения. Поняв, что ее безбедная жизнь только что уплыла в вентиляцию, она истошно, глухо замычала, начала извиваться змеей, пытаясь вырваться и вцепиться мне в лицо наманикюренными ногтями.

Стоявший рядом Васян даже не изменился в лице. Он просто шагнул ближе и без затей, коротко и тяжело, опустил свой пудовый кулак ей на затылок.

Удар прозвучал как шлепок сырого мяса о доску. Глаза женщины закатились, и она снова обмякла на окровавленных простынях, на этот раз глубоко и надолго.

— Хабар у нас, Сень! — выдохнул Кот, спрыгивая на пол и развязывая мешок.

Банк взят.

Подскочив к Коту, я спешно пошарил в мешке и, выудив смятую сторублевую ассигнацию, впихнул ее в трясущуюся ладонь опешившей горничной.

— Молчи, Глаша. И беги в свою деревню. Прямо сейчас, — бросил я.

Снизу, с парадной лестницы, уже доносились гулкие, тяжелые удары — это разбуженные пальбой соседи начали выламывать входные двери, в панике пытаясь вырваться наружу. Времени не осталось совсем. Конечно, вряд ли они толпой бросятся на нас, но кто-то сдуру мог заиграться в героя. А мне очень не хотелось стрелять в случайных свидетелей. К тому же у кого-то из жильцов вполне мог быть ствол.

— Пора уходить, — жестко сказал я, направляясь к выходу из спальни. — Живо на черную лестницу!

Мы выскочили из спальни, миновали темную гостиную и влетели на кухню. Шмыга стоял на прежнем месте, держа на мушке побелевшую, ни живую ни мертвую Матвеевну. Молочница забилась в угол между печью и мойкой, трясясь, как осиновый лист.

Я на ходу остановил Кота и вновь полез в мешок, не глядя выхватил пару хрустящих кредиток и сунул их прямо в вырез грязного платья опешившей женщины, к тем деньгам, что уже дал ей в подъезде.

— Слушай сюда, мать, — рубил я слова, впиваясь взглядом в ее перепуганные глаза. — Молчи. Забудешь нас, забудешь все, что видела. Все забыла от страха. Пискнешь легавым хоть слово — они эти деньги у тебя первым делом отберут. А потом еще и виноватой сделают.

Матвеевна охнула, прижимая руки к груди.

— Скажут, что ты наводчицей была! — безжалостно добил я. — Скажут, сама бандитам помогла дверь открыть и впустить. Пойдешь на каторгу гнить, а дети твои по миру пойдут. Усекла⁈

Молочница судорожно сглотнула и закивала так отчаянно, что платок сбился на затылок. Страх каторги и жадность к шальным деньгам — лучший замок на любые губы. Теперь она будет молчать до гробовой доски.