Фартовый

— Ого. Да тут у нас полная картина. Панариций. Фаланга. Гангрена, — констатировал доктор. — Резать. Немедленно. — Он пошарил в саквояже. — Гм… Эфир кончился.

— На живую он не дастся. Нужен хлороформ.

Доктор быстро набросал латынью пару строк.

— Спица! — Я сунул ему записку и мелочь. — В аптеку, пулей!

Спица умчался. Яська сидел на табурете, трясся мелкой дрожью и скулил, глядя на блестящие скальпели.

— Дяденька доктол… — хныкал он, размазывая сопли. — А мозет, мазью? Ну позалуста!

— Мазью тут только покойника мазать, — отрезал Зембицкий, закатывая рукава. — Не бойся. Уснешь, проснешься — и все хорошо будет.

Вернулся запыхавшийся Спица с пузырьком. Зембицкий смочил марлевую маску.

— Держите его. Дыши, герой. Считай до десяти.

— Лаз… Два… — Голос Яськи дрожал и заплетался. — Тли… Ой, мамоцки, клузится все… Цетыле… Полетели…

Глаза его закатились, тело обмякло. Зембицкий взял скальпель и ловко полоснул по раздутому пальцу. И тут спящий Яська вдруг открыл глаза. Взгляд у него был совершенно безумный, устремленный в потолок.

— Эх, яблоцко! — вдруг отчетливо, с присвистом пропел он дурным голосом. — Куда з ты котисся!

Мы вздрогнули.

— Стадия возбуждения, — буркнул доктор не отрываясь. — Сейчас начнется концерт.

— К Козылю попадес — не волотисся! — орал Яська, дрыгая ногами. — А у Козыля зена — кливоногая князна! Зопа силе, цем у нас, не плолазит в талантас!

Спица прыснул в кулак, чуть не выронив таз. Даже Блюм крякнул.

— Однако, — пробормотал Зембицкий. — Какой богатый фольклор.

— Доктол лызый, хлен бесстызый! — продолжал вещать Яська. — Лезет, лезет, не потеет, только скальпель холодеет! У него в калмане вось, на кого з ты, вось, похоз!

— Это он про меня, что ли? — усмехнулся Зембицкий. — Ну, спасибо. Держите крепче, сейчас больно будет.

Едва сдерживая смех, я навалился на Яську, пытавшегося дирижировать здоровой рукой.

— Ой, гули-гули! — завыл он. — Бабы, девки, я гелой! У меня стуцок кливой! Кто погладит — тому лупь, кто укусит — тому в зуб!

— Ну и артист. Талант, — хохотнул доктор. — Его бы в консерваторию с такой дикцией.

Пока Зембицкий, орудуя скальпелем, ковырялся с пальцами Яськи, а сам пациент, пуская слюни под наркозом, продолжал выдавать перлы про попадью и семь чертей, я отошел к окну. Смотреть на то, как кромсают плоть, мне не хотелось — насмотрелся в свое время.

Я вытащил из-за пазухи свернутые в трубку газеты, решив ознакомиться и с другими виршами, а то вчера мало успел.

— Ну-ка, глянем…

«Его Высокопревосходительство посетил…», «Биржевые сводки…», «Торжественный молебен…».

Официоз. Сухая, как прошлогодний сухарь, жвачка для чиновников и скучающих помещиков. Если я приду к этим с историей про голодных сирот, они потребуют справку с гербовой печатью, а потом напишут заметку мелким шрифтом на последней полосе, между рекламой галош и средством от мозолей.

Я отложил солидное издание на подоконник, Блюм тут же удивленно покосился на меня. А я переключился на «Петербургскую газету». Вот это уже другое дело. Даже бумага на ощупь была другой — шершавой, дешевой, но живой. Заголовки кричали, лезли в глаза.

«Драка извозчиков на Сенной!», «Таинственное исчезновение бриллиантов артистки З.!».

Я пробежал глазами по колонкам. Взгляд зацепился за злую, ядовитую статью в разделе «Городские язвы».

Речь шла о каком-то подрядчике, который поставил гнилые дрова в городскую больницу. Автор не стеснялся в выражениях. Он хлестал словами, как кнутом.

«…Г-н Н., чья совесть, видимо, так же черна, как и тот уголь, что он сбывает казне…»

Стиль был узнаваемый. Дерзкий, ироничный, бьющий наотмашь. Никаких «позвольте усомниться», только прямые хуки в челюсть. Я глянул на подпись под статьей. Всего две буквы:«В. Д.» .

— Зубастый, — пробормотал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Это было именно то, что нужно. Наши купцы люди, конечно, богатые. Но их главное богатство — репутация. Они могут отмахнуться от просителя, сославшись на занятость. Но, если про них напишут в газете, чего-нить нехорошее, и это будет правдой… они этого не переживут. В купеческой среде слово — купеческое честное слово — все еще чего-то стоило. А публичный позор бил по карману сильнее, чем штраф.

Надо взять на заметку В. Д., как и вчерашнего Осу. Узнать бы только, как найти журналистов, пишущих под этими псевдонимами…

Но тут меня окатило холодной водой реальности. Ну хорошо, нашел я автора. И что дальше? К нему очередь из просителей, и все с деньгами или связями. Станет он слушать оборванца с улицы? Вряд ли.

Вздохнув, я развернул последний лист — юмористический журнал «Осколки». Картинки, карикатуры, короткие рассказики. Я лениво скользил взглядом по строчкам. Сцена в суде. Дачные правила… И вдруг взгляд споткнулся о знакомую подпись под одним из рассказов.

«А. Чехонте» .

Я замер. Чехонте! Антоша Чехонте! Антон Павлович Чехов. Великий драматург, автор «Чайки» и «Вишневого сада», портрет в школьном кабинете литературы. Серьезный дядя в пенсне. А здесь? Ему же всего двадцать восемь лет! Он еще молодой, энергичный. Еще не болен чахоткой, наверно. Он еще не написал свои главные пьесы. Он просто талантливый врач, который пишет смешные и грустные рассказы в журналы, чтобы заработать на жизнь.

Меня аж в жар бросило от этой мысли. Чехов! Он же врач! Коллега Зембицкого, считай. Он знает изнанку жизни, видит грязь, боль и несправедливость каждый день. Он ненавидит пошлость и равнодушие. И пока не забронзовел. Он доступен и наверняка ищет сюжеты. Идея закинуть тему для фельетона самому молодому Чехову показалась мне не просто забавной, а гениальной. Предложить ему интересный сюжет. Это же его тема! «Хамелеон», «Толстый и тонкий», это все про таких вот людей.

Я усмехнулся. Сама судьба подкидывает карты. Если я смогу добраться до Чехова, а он человек простой, без швейцаров в ливреях, наверняка принимает больных где-нибудь дома, то у меня будет не просто статья. У меня будет бомба. А то и театральная постановка…

Со стороны донеслось громкое, с присвистом:

— Ой, мамоцка, не нада! Я больсе не буду воловать… только огулчики! Соленые!

Яська отходил от наркоза, бредя про соленые огурцы.

Я свернул «Осколки» и бережно сунул во внутренний карман, поближе к сердцу.

— Ну, Антоша Чехонте, — шепнул я. — Жди в гости…

— Ну и буйный у вас парнишка, — покачал головой доктор, протирая пенсне белоснежным платком. — С виду воробей, а глотка луженая. Сто раз меня обматерил, и ведь как витиевато! Я таких оборотов даже в анатомическом театре не слышал, когда студенты в обморок падают.

— Жизнь такая, — пожал плечами я. — Улица учит быстрее гимназии.

Доктор хмыкнул, укладывая инструменты в саквояж. Щелкнули замки.

— Что ж, с этим все. Перевязки делать, руку в грязь не совать. У вас, кажется, было еще какое-то дело?

Подойдя ближе, я понизил голос, хотя Блюм и так тактично гремел склянками в углу, делая вид, что оглох.

— Дело касается еще одного раненого. Но лежит он не здесь. В Александровской больнице, в арестантском отделении.

Зембицкий вопросительно поднял бровь.

— Арестантское? Вы хотите, чтобы я лечил каторжника?

— Подследственного. Зовут Григорий, кличка Рябой. Ранение в живот. Ножом.

— Когда ранили?

— Дня три–четыре назад.

Доктор задумался, постукивая пальцами по крышке саквояжа.

— Три дня… Живот… Если бы кишки были пробиты, он бы уже умер от калового перитонита. Сепсис в брюшной полости развивается молниеносно. Раз жив — значит, повезло дураку. Скорее всего, нож прошел по касательной, задел мышцы, может, сальник, но кишки целы. Либо… — он нахмурился, — там осумкованный абсцесс. Гнойник внутри зреет. Тогда ему недолго осталось.