Фартовый

Глава 20

Глава 20

Глава 20

Утро просочилось в сарай серой, промозглой мутью. Я открыл глаза от холода — пар изо рта валил, как от загнанной лошади. Зубы выбивали чечетку.

Я приподнялся на локтях. В углу спали Кот и Упырь. Вчера они вернулись поздно вечером, уставшие до нестояния, я и не стал их трогать. Но теперь пришло время выяснить, что они узнали о Козыре.

— Подъем! — гаркнул я, пиная сапогом пустую бочку. — Родина-мать зовет!

Кот дернулся и уставился на меня. Упырь только промычал что-то нечленораздельное и перевернулся на другой бок.

— Вставайте. Рассказывайте, что нарыли.

Через десять минут мы сидели в кругу у перевернутого ящика.

— Ну? Что там в «Лондоне»?

Кот потер красные от недосыпа глаза и сплюнул.

— Шут его знает, что там. На порог нас не пустили. Там на входе пес стоит, швейцар в ливрее, а рожа — чисто каторжник. Мы только сунулись — он сразу: «Пшли вон, рвань!»

— Значит, только снаружи пасли? — уточнил я.

— Ага. Но насмотрелись порядком. Входов там два, — начал Упырь, разминая затекшую шею. — Парадный — с Лиговки, где фонарь висит. Там этот швейцар и торчит. Через него только чистые проходят, и сам Козырь. А окна завешаны наглухо, портьеры тяжелые, вишневые. Ни черта не видно, только тени мелькают да музыка орет.

— А второй вход?

— Черный. Со двора. Грязища там — по колено. Дверь железом обита, засов внутри. Просто так не войдешь. Либо когда помои выносят, либо когда продукты затаскивают, она открывается.

— Охрана есть? — уточнил я.

— Во дворе один сидел, семечки лузгал. Скучал, падла, но свисток на шее висит. Мы близко не лезли, он бы сразу свистнул.

Я кивнул. Пока все сходится. Обычная схема: парадный фасад и черный ход для своих дел.

— Самого видели?

— Видели, — подтвердил Кот. — Приехал ровно в десять. У него личный лихач, коляска лаковая, лошадь — огонь. Извозчик его высадил, а сам не уехал. Встал в переулке, лошади торбу надел и ждал. Часами.

— Собственный лихач… — протянул я. — Это интересно.

«Если извозчика прижать или подменить — можно Козыря увезти, куда нам надо. Но это сложно, там всегда людно», — мелькнула мысль.

— И еще, Сень… — Упырь понизил голос. — Там фараоны пасутся.

— В смысле? — напрягся я.

— Видел я, как вечером через черный ход — шмыг! — и зашел офицер. Околоточный или даже пристав, я погоны в темноте толком не разглядел, но фуражка с кокардой блеснула. Ему тот, с семечками, дверь сразу открыл, даже не спросил ничего.

— И долго был?

— Минут десять. Вышел через тот же черный ход, довольный, по карману нагрудному себя похлопывал. И сразу прочь пошел.

— Понятно. — Я скрипнул зубами. — Платит, чтоб глаза закрывали.

— А еще там движуха мутная, — добавил Кот. — Весь вечер народ шмыгает. Маклаки какие-то, щипачи, народец разный. Подбегут к парадному, швейцару шепнут, тот их пустит. Через минуту вылетают обратно. А заходили — кто со свертком, кто еще как.

— Дань собирают, — прикинул я.

— А потом, Сень, цирк был, — вдруг хмыкнул Кот, переглянувшись с Упырем. — Баба к нему прикатила.

— Какая баба? — Я насторожился.

— Да краля какая-то. Я таких мадам на Невском по вечерам вижу, только те скромнее держатся.

— Благородная? — уточнил я.

— С виду — чисто графиня, а рот откроет — хабалка с Сенной, — заржал Упырь. — Подкатила под самый вечер. Мы как раз замерзли, как цуцики. Вылезает… Мама дорогая! Одета — дорого, аж глазу больно. Платье бархатное, турнюр сзади такой, что можно самовар поставить. Шлейф по грязи метет, а ей хоть бы хны.

— Лицо?

— Белилами намазана, как маска смерти, — поморщился Кот. — Губы красные, жирные, на щеке мушка приклеена. Волос рыжий, жженый, видать, травила до соломы.

— А манеры? — Я прищурился. — Как себя держит?

— Как хозяйка жизни, — гоготнул Кот. — Извозчик замешкался ей руку подать, так она его зонтиком в спину ткнула! Зонт у нее, Сень, кружевной, белый, ручка костяная. Она им не укрывается, а тычет, как палкой. К швейцару подошла, — продолжил он. — Тот ей дверь открыл, но, видать, недостаточно низко поклонился. Так мы аж с другой стороны улицы слышали, как она рявкнула: «Ты что, ослеп, морда лакейская?» Голос прокуренный, сиплый. Сразу видно — наша порода, лиговская, просто в шелка вырядилась.

— Понятно, — кивнул я. — Камелия из прачек. Дорвалась до шальных денег.

— Куда потом делись?

— Через полчаса вышли вместе с Козырем, — доложил Упырь.

— Сели в его коляску и укатили в сторону Невского. Мы за ними дернулись, да куда там — пешком за рысаком не угонишься.

Это была важная новость. Баба. Вульгарная, богатая и явно близкая к Козырю, раз он с ней в ночи катается. Есть над чем подумать.

— Пожалуй, это нам на руку, — сказал я медленно. — Она явно не при трактире живет, раз приехала и уехала.

Значит, у Козыря есть домашняя нора, где он с этой кралей ночует. Если проследить за этой рыжей — она нас прямо к лежбищу и приведет.

— Ладно. — Я посмотрел на парней. — Молодцы, разведка. Хорошо сработали. В кабаке Козыря не взять. А вот через бабу… Наглая и глупая — значит, беспечная.

«Может, у Пелагеи спросить. — Я потер подбородок. — Вдруг она эту фифу знает? Такие хабалки из грязи в князи часто выбиваются. Язык у них длинный», — мелькнуло в голове.

— Ну что, орлы. — Я похлопал Кота по плечу.

Вид у парней был измочаленный, но глаза горели.

Порывшись в кармане, я выудил серебряную монету.

— Держи полтину. Дуйте обратно к «Лондону». Только на рожон не лезть, а так — издали приглядывать. Зайдите где, поешьте горячего, щей там или каши с мясом. Чтоб сытые были. И главное — пасите бабу. Если она появится — попробуйте у извозчика вызнать, откуда он ее привез. — Кот ловко поймал монету, и они с Упырем, повеселев от перспективы горячей жратвы, растворились в утреннем тумане.

Затем я повернулся к мелкоте. Шмыга и Прыщ уже переминались с ноги на ногу.

— А вы на исходную. К Николе Морскому. Работаем по старой схеме. Если появятся те упыри — сразу врассыпную и в приют. Геройствовать запрещаю. Последние деньки там. Все, брысь!

Пацаны стайкой порхнули за ворота.

— Ну а мы с тобой, инвалид умственного труда, — схватил я Яську за шиворот, — идем сдаваться эскулапу.

Яська тут же уперся ногами в землю, пытаясь ухватиться здоровой рукой за дверной косяк.

— Не пойду! — заверещал он, брызгая слюной. — Я боюс! Он зе меня залезет!

— Чего сделает? — не понял я.

— Залезет! Нозиком! — пояснил Яська, тараща глаза. — Я зыть хочу!

— Спица, помоги! — скомандовал я, сдерживая смех.

Спица подтолкнул мелкого в спину, и мы под его картавые завывания: «Спасите, убивают силотку!» — двинулись в приют к лазарету.

Внутри было тепло. Карл Иванович Блюм уже суетился у столика, а у окна, покручивая ус, стоял доктор Зембицкий. Вид у него был свежий, деловой, саквояж уже раскрыт.

— А, молодые люди, — кивнул он нам. — Вовремя. Давайте-ка глянем нашего героя.

Мы подошли к кровати Сивого. Тот не спал, смотрел на нас ясными глазами. Жар спал. Зембицкий осторожно снял ту самую рыхлую повязку. Рана выглядела чистой. Отек спадал.

Доктор удивленно хмыкнул.

— Хм… Любопытно. Отек сходит. Я был скептически настроен, но ваша идея сработала. Солевой раствор вытянул экссудат. Век живи — век учись.

Пока Блюм бинтовал Сивого, я подтащил упирающегося Яську.

— Доктор, у нас еще один пациент.

— Не-е-ет! — взвыл Яська, пряча руку за спину. — Я здоловый! У меня само плошло! Чес-слово!

— А ну, цыц! — Я силой выдернул его руку и сунул под нос врачу.

Зембицкий бросил один взгляд и помрачнел.