Фартовый

Яська вжался в стену, выставив вперед острые локти.

— Не пойду! — взвизгнул он. — Холодно! Вы меня замолозите! Ты баню обесал!

— Не заморозим. — Я закатал рукава. — Будет баня, но потом. Бочку катите! Пустую.

Кот и Упырь выволокли на середину сарая старую рассохшуюся деревянную бочку со срезанным верхом. Плеснули туда кипятка из котла, разбавили холодной невской водой из ведра.

— Мыла нет, — констатировал Шмыга, пошарив по полкам. — Обмылок был, да мыши, поди, сгрызли.

— Ничего, — усмехнулся я, зачерпывая из угла горсть чистого речного песка. — Деды наши без мыла жили и не тужили. Песочком отскребем. Он надежнее, любую грязь вместе с грехами снимает.

Яська увидел песок и побелел.

— Песком⁈ — заорал он дурниной. — Вы сто, звели⁈ Я зе не кастлюля, стоб меня песком длаить! Скулу сделете!

— Не сдерем, только лишнее уберем. — Я кивнул Васяну. — Лови его!

Васян шагнул в угол. Яська попытался просочиться у него между ног, как таракан, но Кот ловко ухватил его за шиворот гнилого зипуна.

— Куда, блохастый! — захохотал Кот, поднимая мальчишку в воздух. — А ну, разоблачайся!

— Пустите, илоды! — визжал Яська, дрыгая ногами. — Сволоси! Я кусаться буду!

— Кусайся на здоровье, — приговаривал я.

С Яськи содрали его лохмотья. Тело у него было — без слез не взглянешь: кожа да кости, синюшное, покрытое коркой въевшейся грязи.

Васян, не обращая внимания на вопли, макнул его в бочку.

— А-а-а! — заорал Яська, когда горячая вода коснулась кожи. — Свалили! Зазиво свалили!

— Нормально! — рявкнул я, высыпая ему на спину горсть мокрого песка. — Терпи! Вшей в новый дом я не пущу!

И принялся тереть его спину. Песок скрипел, сдирая многомесячный слой грязи. Кожа под моими руками краснела, но становилась чистой. Яська извивался ужом, брызгался и плевался.

— Сенька, гад! — шепелявил он, отфыркиваясь. — Больно зе! Ты мне спину плотел! До дыл плотел! Я тебе в сапоги нассу! Ей-богу нассу!

— Только попробуй, — смеялся я, зачерпывая еще песка и намыливая… то есть напесочивая ему худые плечи. — Я тебя тогда вообще в Неве полоскать буду!

Парни вокруг ржали в голос.

— Три сильнее, Сень! — советовал Кот, глядя на почерневшую воду в бочке. — Глянь, какой чумазый! Может, это и не Яська вовсе, а арапчонок? С ярмарки сбежал?

— Сам ты алап! — огрызался Яська, жмурясь от воды. — Я… я фолтосник автолитетный! А вы… живоделы! Песком живого человека! У-у-у, илоды!

— Авторитетный, авторитетный, — приговаривал я, смывая песок ковшом. — Вот отмоем, переоденем — будешь человеком. А то ходишь, воняешь, людей пугаешь. Все! Вылезай!

Васян выдернул распаренного, красного как вареный рак Яську из бочки. Кожа на нем горела огнем после такой чистки, но была чистой. Его тут же завернули в крутку.

Мальчишка дрожал, зубы выбивали чечетку, но глаза уже смотрели не со злостью, а с облегчением.

— Ну сто… — простучал он зубами. — Тепель штаны давай!

Я кинул ему.

— Одевайся, горе. И к огню, сушиться.

Через минуту Яська, облаченный в штаны, которые пришлось подкатать на три оборота, и рубаху, сидел у костра. Он выглядел нелепо, красный как помидор, но довольный. Он гладил рукав новой рубахи и блаженно щурился, глядя на огонь.

— Ну воть… — протянул он, шмыгая носом. — Длугое дело. Склипит, плавда, все… Но зато не чесется.

Он глянул на меня исподлобья.

— А пло сапоги… это я посутил, Сень. Не нассу.

В сарае грохнул хохот. Даже Кукла гавкнула, поддерживая общее веселье.

— Ладно, шутник, — улыбнулся я, вытирая руки о тряпку. — Грейтесь. А нам пора.

Город спал тяжелым, нездоровым сном. Лиговский проспект, днем бурлящий и орущий, сейчас лежал пустым и темным, лишь изредка простучит копытами пролетка запоздалого гуляки или шаркнет метлой дворник. Мы двигались тенями. Впереди я, за мной, стараясь не греметь сапогами, Васян, Кот и Упырь.

— Пришли, — шепнул здоровяк, останавливаясь у высоких глухих ворот с кирпичной аркой. Днем здесь грохотали обозы, а сейчас стояла тишина, нарушаемая лишь редким всхрапыванием коней за стенами. Я подошел к калитке, врезанной в створку ворот. Осмотрел замок. Тяжелый, навесной, с клеймом «Г».

— Ну-ка, потеснитесь. — Я выудил из кармана свою заветную связку. Сердце стукнуло чуть быстрее. Вставил ключ, легонько покачал. Повернул. Щелк. Дужка отскочила мягко, как по маслу.

— Есть контакт, — выдохнул я, снимая замок. — Заходим. Васян, твой выход.

Мы скользнули во двор. Тут же из темноты, гремя цепями, выкатились два огромных лохматых пса. Они набрали воздуха в грудь, чтобы огласить округу басистым лаем, но Васян тихо свистнул.

— Цыц, черти! — шепнул он ласково. — Свои. — Псы замерли, принюхались. Узнали. Они завиляли хвостами, тычась мордами в колени здоровяку. — Голодные небось? — проворковал Васян. — Нате вот, поешьте. От чистого сердца.

Он кинул сухари, которые я сам загодя пропитал лауданумом. Собаки проглотили угощение не жуя. Через пару минут они уже не встанут — эта дрянь свалит даже слона.

— Быстрее, — поторопил я. — Пока сторож не проснулся.

Мы пересекли огромный, вымощенный булыжником двор, заставленный телегами.

Подошли к конюшне. Здесь замок висел попроще, но ключей к нему у меня не было.

— Кот, давай, — кивнул я. Тот сунулся с отмычками, повозился секунду и выругался.

— Не идет.

— Ломай, — скомандовал я. — Времени нет. Васян.

Здоровяк просунул маленький ломик в дужку, налег плечом. Металл жалобно скрипнул и лопнул. Путь свободен.

Внутри конюшни пахло теплым навозом, сеном и лошадиным потом. В темноте слышалось мощное дыхание и переступание тяжелых копыт. Васян уверенно двинулся вглубь, к нужному деннику.

— Привет, Гнедой… — зашептал он, открывая засов. — Тише, мальчик, тише… Это я. Погулять пойдем.

Он вывел из стойла мощного мерина. Конь был хорош — битюг, ноги-тумбы, шея дугой. Настоящий тягач, способный утащить дом. Он фыркал, кося глазом, но Васяна слушался беспрекословно.

Пока Васян выводил коня, я осматривал телеги под навесом.

— Эту берем? — Кот указал на новенькую, покрашенную в зеленый цвет пролетку.

— Нет, — отрезал я. — Нахрена пролетка? Слишком приметно. Телегу надо крепкую! Вон ту бери, серую, раздолбанную. Таких в городе тысячи, никто и не взглянет.

Васян тем временем уже тащил сбрую. Он потянулся к стене, где висел красивый хомут с красной войлочной подкладкой и медными бляшками.

— Стой! — шикнул я.

— Положи на место.

— Так нарядный же… — обиженно протянул Васян.

— Нам светиться не надо. Бери вон тот, старый, некрашеный. И вожжи простые, пеньковые. Чем беднее, тем лучше.

Запрягли быстро, Васян знал дело. Мерин, почувствовав хомут, успокоился и встал в оглобли как влитой.

— Открывайте ворота! — скомандовал я.

Створки распахнулись. Васян чмокнул губами, и телега, громыхнув железом по камням, выкатилась со двора на Лиговку. Мы на ходу запрыгнули в кузов, плюхнувшись на солому.

— Гони! — крикнул я. — Но без фанатизма, чтоб патруль не привлечь.

Колеса застучали по мостовой. Ветер ударил в лицо. Мы уходили. Ограбление прошло чисто, как по нотам.

— Куда теперь? — спросил Васян, правя лошадью.

— В приют, в сарай. Но это еще не все.

Я перебрался поближе к козлам, чтобы перекричать грохот колес.

— Слушай задачу, Васян. У коня на лбу звездочка белая.

— Ну, есть, — кивнул возница.

— Закрасить надо. Чем хочешь, но чтоб к утру ее не было. Понял?

— Понял. Жалко, конечно…

— Себя пожалей, если сыскари возьмут. И еще. На крупе у него тавро видел? Буква «П» выжжена.

— Ага.