Фартовый

— Как… — горько усмехнулся он, не поднимая глаз. — Дальше передней не пустили. У Брусницына приказчик вышел, глянул на меня как на вошь. Барин занят, — говорит, — не подает. У Варгуниных швейцар просто дверь перед носом захлопнул. Сказал, ходят тут всякие, грязь носят.

Голос его дрогнул.

— Я ведь, Арсений, служащий, хоть и в отставке. Учитель. А стоял там, в приемной, как мальчишка-посыльный, шапку в руках мял. Унизительно это.

Он махнул рукой.

— А некоторые… Некоторые даже приезжали. Из тех, что помельче, да купчихи, которые грехи замолить хотят.

— Приезжали? Сюда? — удивился я. — И что?

Он начал загибать дрожащие пальцы.

— Первым пожаловал купец Лапшичников с супругой. Люди солидные, в соболях. Прошлись они по коридорам, заглянули в трапезную. Сам Лапшичников вроде бы даже довольно крякнул, увидев чистые миски и то, как мелюзга кашу уплетает. Хозяйственный мужик.

Директор горестно вздохнул.

— Но вот супруга его, Дарья Тимофеевна… Страшная женщина, Арсений. Она увидела в нашем доме не спасение детей, а вертеп разбойничий. Устроила форменную истерику посреди коридора. Видите ли, девки у нас простоволосые шныряют, платки не носят! С парнями на кухне зубоскалят! Разврат! Кричала так, что штукатурка сыпалась: «Непременно из этого грех и содом выйдет! Гнездо порока!»

Я невольно хмыкнул. Разврат у них выйдет. Иди ты к лешему, старая калоша. Дети наконец-то жрут досыта, а у этой мегеры в голове одни скоромные мысли. У кого что болит, как говорится.

— А как узнала Дарья Тимофеевна, что литургии у нас месяц не было и батюшка дорогу к нам забыл, так и вовсе руками всплеснула, — продолжал жаловаться учитель. — Посмотрела на меня так, Арсений, будто я сам Антихрист и копыта в сапогах прячу. Ушли, хлопнув дверью. Даже прощайте не сказали. И ни копейки, разумеется, не оставили.

— Бог подаст, — резюмировал я цинично. — Ладно, забудьте.

— От Мальцева приказчик приезжал. Человек сухой, деловой, глаза колючие — сразу видно, деньги считать умеет. Сироты его, по правде сказать, не интересовали вовсе. Он даже в спальни не заглянул. Зато долго терся в нашей швейной.

— В мастерской? — уточнил я.

— Именно. Смотрел, как Варя девчонок за машинками муштрует, как они строчку ведут. Одобрил. Сказал, что дело поставлено не по-сиротски, а с умом, по-фабричному. Обещал, что все доложит господину Мальцеву. Но уж как там обернется — будет толк или нет, — пока неизвестно. Может, заказ какой дадут…

— Это уже хлеб, — кивнул я. — Если заказ дадут — мы себя сами прокормим.

— Если дадут… — эхом отозвался директор. — Но это все мелочи, Арсений.

Лицо Владимира Феофилактовича помрачнело, стало серым и старым.

— Вчера приют посетил генерал Липгард, Иван Осипович. Человек старой николаевской закалки. Из тех, у кого пуговицы на мундире заменяют совесть, а устав — Евангелие.

Я напрягся.

— И чего хотел его превосходительство?

— Долго бродил по залам, брезгливо трогал колонны, стены ковырял тростью. И все удивлялся, почему детей еще не распределили по казенным заведениям после того несчастного происшествия с Мироном Сергеичем.

Владимир Феофилактович передразнил скрипучий генеральский бас:

— Анархия! Что это за самоуправство? Какой-то воспитатель возомнил себя директором и требует деньги у порядочных людей! Иван Осипович так и заявил: напишет представление в Ведомство учреждений императрицы Марии и в городскую думу пойдет. Порядок, говорит, наводить будет.

Я почувствовал, как внутри закипает холодная, злая решимость.

Порядок наводить. Знаем мы их порядок. Разогнать всех к чертям собачьим по работным домам, где дети мрут как мухи, а здание — под склады или казармы отдать. Или себе под дачу приписать.

— И что, денег тоже не дал? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— Ни гроша, — подтвердил Владимир Феофилактович, опуская голову на руки. — Сказал, что по закону мы вообще существовать не должны. Так что скоро нагрянет комиссия.

Я лишь усмехнулся.

— Не вышвырнут, — тихо сказал я. — Пусть пишет. Бумага все стерпит. А мы посмотрим, чья возьмет. Общественное мнение такое общественное.

Я похлопал себя по карману, где лежал список адресов.

Выйдя от директора, я услышал внизу шум и увидел лекаря, что в лазарет шел, и рванул на чердак.

Я буквально взлетел по лестнице.

— Подъем, братва! — скомандовал.

Кот и Упырь, которые уже успели примоститься на каких-то старых тюфяках, вопросительно подняли головы. Яся же что-то ногой ковырял.

— Лекарь приехал, — бросил я. — Блюм внизу, в лазарет пошел. Так что сворачиваем посиделки. Яську надо показать, да и Сивого проведать.

Мы скатились вниз и направились к лазарету. У самой двери я притормозил.

— Ну, с Богом, — выдохнул я и толкнул створку.

В нос ударил тяжелый, густой дух карболки, смешанный с запахом гниющего мяса и лихорадочного пота.

Карл Иванович Блюм стоял у кровати Сивого. Он как раз менял повязку.

Я подошел ближе, и сердце екнуло. Сивый выглядел плохо.

Гораздо хуже, чем вчера. Лицо его горело нездоровым румянцем, на лбу выступила крупная испарина, губы потрескались и посерели. Он метался в бреду, что-то бессвязно бормоча, пальцы скребли простыню.

Сама рана выглядела жутко — края покраснели и припухли, сквозь бинты проступала желтовато-зеленая дрянь.

— Карл Иваныч? — тихо окликнул я.

Блюм обернулся, поправил пенсне окровавленными пальцами в перчатках.

Вздохнул он тяжело.

— Плохо дело. — И кивнул на рану. — Нагноение пошло. Сепсис. Жар сильный. Организм борется, но… яд в крови гуляет. Может и не выдержать воспаления. Сердце слабое, истощенное уличной жизнью.

Я стиснул зубы, глядя на друга. Мы его вытащили с того света, приволокли сюда, в тепло… Неужели зря?

— Что нужно? Лекарства? Деньги? — спросил я жестко.

— Время, — развел руками фельдшер. — И молитва, если верите. Примочки делаю, рану чищу, но я не Господь Бог. Кризис будет сегодня-завтра. Если переживет — выкарабкается.

Он закончил перевязку, укрыл Сивого простыней и вытер руки тряпкой.

Я подтолкнул вперед дрожащего Яську, который прятался за спиной Упыря.

— Давай, герой. Выходи. Показывай свой сувенир.

Яська, всхлипнув, протянул левую руку.

Блюм брезгливо осмотрел.

Кот отвернулся, Упырь лишь поморщился.

Блюм потыкал пинцетом. Яська даже не ойкнул — чувствительности там уже не было.

— Гангрена, сухая, переходящая во влажную, — констатировал немец без эмоций, словно говорил о погоде. — Некроз тканей. Кость задета.

— Ну сто, залесись меня? — с надеждой спросил Яська, заглядывая доктору в глаза.

— Залечу, — кивнул Блюм. — Пилой.

Яська побледнел, качнулся и отдернул руку, прижав ее к груди.

— Как… пилой? Да вы осуели тут, сто ли?

— Ампутация, мой юный друг. Резать надо. Эти два пальца мертвы, их уже не спасти. Если их не убрать, гниль пойдет выше, на кисть. А там и до локтя недалеко. Или до могилы.

— Не дам! — взвизгнул Яська, пятясь к двери. — Мои пальсы! Не дам лезать!

— Твои, твои, — успокоил я его, положив тяжелую руку на плечо и не давая убежать. — Только они тебя убивают.

Я посмотрел на фельдшера.

— Режьте, Карл Иваныч. Прямо сейчас. Пока он не передумал.

Но Блюм отрицательно покачал головой, снимая пенсне.

— Найн. Я не возьмусь.

— Почему? — искренне удивился я. — Вы ж фельдшер.

— Я фельдшер, а не хирург! — возмутился он. — Тут кость пилить надо, суставы вычленять, лоскут формировать, чтоб культя рабочая была. Инструмента у меня нет подходящего, эфира нет. На живую пилить? Он же от болевого шока умрет у меня на столе! Нет, ищите настоящего доктора. В больницу везите, в хирургию.