Фартовый

— Согласны, — в один голос ответили Кот и Упырь, даже Яська кивнул.

— Здесь побудьте, и мелкого не обижать, — показал я Коту кулак.

Оставив парней осваивать чердак, я спустился к кабинету директора. Постучал для проформы и, не дожидаясь ответа, вошел.

Владимир Феофилактович сидел за столом, заваленным горами бумаг, и вид имел самый несчастный. Он что-то судорожно подсчитывал на счетах, то и дело поправляя сползающее пенсне.

— А, Арсений… — Он поднял на меня усталые глаза. — Ты? Слышал шум… Опять твои орлы?

— Мои, Владимир Феофилактович. Покормить их надо было. Но я к вам по другому вопросу. Хозяйственному.

Прошел и по-хозяйски сел на стул напротив, глядя ему прямо в глаза.

— Зима на носу, Владимир Феофилактович. Ночи холодные, скоро заморозки ударят.

— К сожалению, — вздохнул директор. — Дров мало…

— Я не про дрова. Я про моих парней. Мы сейчас в лодочном сарае кантуемся, у Каланчевской. Но там щели в палец толщиной, буржуйка не спасает. Да и скоро сарай закроют — как лед на Неве встанет, хозяин туда ялики на зимовку загонит.

Феофилактович напрягся, предчувствуя недоброе.

— И… к чему ты клонишь?

— Мы люди скромные. Нам бы крышу над головой. Чердак пустует. Огромный, теплый, труба там проходит. Голуби там гадят да хлам гниет.

Директор аж подпрыгнул на стуле.

— Чердак⁈ Арсений, ты в своем уме? Это же! И потом, как это будет выглядеть? Криминальные личности, живущие под крышей благотворительного заведения? Нет, нет и еще раз нет!

Он замахал руками, как мельница.

— Категорически не могу! Ведь я не владелец этого здания, даже не управляющий. Ну не имею я права распоряжаться и самовольно селить туда посторонних. Это подсудное дело!

Я выждал паузу, давая ему выплеснуть эмоции, а потом заговорил спокойно, жестко, расставляя слова как гвозди:

— Владимир Феофилактович. Вы не можете распоряжаться, верно. Значит, и разрешить официально не можете. Но и запретить — тоже. Вы же не владелец.

— Это софистика! — возмутился он.

— Это жизнь. Давайте так: мы заселяемся тихо. Никакого официального разрешения вы нам не даете. Мы просто… там живем. Сделаем вид, что вы нас не замечаете. Как голубей.

— Арсений!

— Послушайте, — перебил я его, наваливаясь грудью на стол. — Мы никого не побеспокоим. Ходить через приют не будем. Ход заколотим. Лазить будем через черный, что в переулок, петли смажем. С улицы — сразу на крышу. С вашими воспитанниками пересекаться не станем. У вас — своя жизнь, у нас — своя. Тише воды ниже травы.

Феофилактович снял пенсне и начал протирать его платком. Руки у него дрожали.

— Это авантюра… Если узнают…

— Не узнают, если сами не скажете. А нам, Владимир Феофилактович, деваться некуда. Не звери же мы, чтоб на морозе подыхать. Вы же добрый человек, христианин. Не выгоните же вы нас в снег?

Я давил. Ставил перед фактом. Он понимал, что силой меня не выгнать — городовых он звать не станет.

— Ох, Арсений… — простонал он, надевая пенсне обратно. — Вгонишь ты меня в гроб. Ладно… Если вход отдельный… И чтоб тихо! Никакого шума, пьянок, драк!

— Могила, — кивнул я. — Слово даю.

Первый раунд был за мной. Теперь нужно было закрепить успех и подсластить пилюлю.

— И вот еще что, Владимир Феофилактович. Я ж понимаю, что вам проблему создал. Но я и решение принес. — И кивнул на горы бумаг. — Вижу, зашиваетесь вы. Тяжело одному хозяйство тянуть?

Директор горестно махнул рукой.

— Не то слово. А еще за детьми следить, учебный процесс… Ипатыч в этом деле не помощник.

— Во-от, — протянул я. — А у меня есть человек. Золотой. Студент. Константином звать. Умница, интеллигент, из хорошей семьи. Почти закончил институт, но… — я сделал неопределенный жест рукой, — обстоятельства. Выгнали. Восстанавливаться пытается.

Феофилактович насторожился.

— Выгнали? За что? Политический?

— Да какой там политический, — отмахнулся я. — Так, молодо-зелено, за правду пострадал. Но парень честный, грамотный. Ему сейчас тоже угол нужен и стол, чтоб заниматься. Так вот, — я подался вперед, — возьмите его к себе, Владимир Феофилактович! Помощником. С детьми поможет — грамоте учить, арифметике, истории. Он же педагог прирожденный, спокойный, вежливый. Прям как вы.

Владимир Феофилактович задумался. Видно было, что предложение заманчивое. Помощник ему был нужен как воздух.

— Студент, говоришь… Незаконченный… И тоже без жилья? Арсений, ты меня без ножа режешь. Опять какой-то сомнительный элемент. После твоих… — он кивнул на потолок, намекая на моих парней, — мне еще одного вольнодумца не хватало. Опять же, что у него будет с жалованием?

— Владимир Феофилактович, — сказал я с укоризной. — Я вас хоть раз подвел? Врал вам?

Он замялся.

— Ну… в целом нет. Деньги ты приносил, продукты доставал…

— Вот. И сейчас правду говорю. Костя — клад. Если не возьмете — жалеть будете. Пропадет парень на улице, сопьется или сгинет. А так — и вам польза огромная, и доброе дело сделаете. Спасете душу интеллигентную. А с жалованием — решим. Он уроки за проживание давать будет. Ну а за помощь вам — накинем по самому минимуму. Деньги найду.

Я встал, давая понять, что разговор окончен.

— Он завтра придет. Вы просто посмотрите на него, поговорите. Не понравится — гоните в шею. А понравится — будет у вас правая рука.

Феофилактович посмотрел на меня. Вздохнул так, что бумажки на столе шевельнулись.

— Господи, да за что мне это… Ладно. Пусть приходит. Погляжу я на твоего студента. Но ничего не обещаю!

— Конечно, — улыбнулся я. — Только посмотреть. Владимир Феофилактович. Еще один вопрос есть. Бумажный. — Помнится, мы с вами уговор имели. Насчет списка благотворителей. Вы сделали?

Директор тяжело вздохнул и полез в ящик стола.

— Сделал, Арсений. Сделал… Только толку-то?

Он вытащил папку, развязал тесемки и протянул мне несколько листов плотной бумаги, исписанных с двух сторон его аккуратным, каллиграфическим почерком с завитушками.

— Вот. Список. Я, как ты и просил, отобрал самых… состоятельных и известных.

Я взял список, пробежался глазами. Работа была проделана серьезная. Феофилактович знал город и его тузов.

Первыми шли представители высшего света и чиновничества:

Его Высочество Принц Александр Петрович Ольденбургский — попечитель, известный своей благотворительностью.

Графиня Софья Владимировна Панина .

Действительный статский советник Победоносцев .

и др .

Дальше шел купеческий и промышленный цвет Петербурга:

Григорий Григорьевич Елисеев — глава Торгового товарищества Братья Елисеевы.

Николай Николаевич Брусницын — кожевенный король.

Варгунины — бумажные фабриканты.

Сан-Галли Франц Карлович — чугунолитейный магнат.

Нобели — нефть и механика.

и др .

Ну и в конце разные общества: Императорское Человеколюбивое общество, Общество попечения о бедных и больных детях.

— Солидный список, — хмыкнул я, щелкнув ногтем по бумаге. — Золотое дно. Если хоть десятую часть растрясти — приют жировать будет. Кажется, вы и сами отправляли письма?

Феофилактович опустил голову, разглядывая свои стоптанные штиблеты. Плечи его поникли.

— Отправлял, Арсений. И не только отправлял. Я… ходил.

Он помолчал, собираясь с духом. Видно было, что воспоминания эти ему неприятны.

— К кому мог, к тем ходил лично. Пороги обивал. К Брусницыным ездил, на Васильевский. К Елисеевым в контору пробовал пробиться. Думал, личный визит, так сказать, уважение окажу, расскажу о нуждах наших сиротских…

— И как? — спросил я, хотя ответ уже читал на его лице.