Мазурик

Глава 19

Глава 19

Глава 19

От аптеки я свернул в переулки, стараясь держаться тени. Ветер с Невы усилился, пробираясь под куртку.

В полуподвальном окне углового дома еще горел свет — там доживала свой торговый день мелочная лавка. Сквозь мутное стекло виднелись связки сушек.

Я спустился вниз. Дверной колокольчик здесь звякнул жалобно и тонко, словно прося милостыню.

В нос ударил густой, сбивающий с ног запах прогорклого масла и керосина. За прилавком клевал носом толстый лавочник в засаленном фартуке.

— Чего тебе, оборванец? — буркнул он. — Водки не дам, в долг не отпущу.

— Мне не водки, — подошел я ближе. — Хлеба дай. Можно черствого, мне не к столу.

Лавочник приоткрыл один глаз, оценил мою платежеспособность и лениво потянулся к полке.

— Есть вчерашний пеклеванный. Камень, а не хлеб. Копейка за фунт.

— Пойдет. Давай две.

Он швырнул на прилавок кирпичи черного хлеба. То что надо.

— И колбасы… — Я замялся, пересчитывая медь. — Самой дешевой. Отрежь кусок на три копейки.

— Гуляешь? — хмыкнул торговец, отрезая от склизкого кольца шмат серой массы, пахнущей вареной требухой. — Хлеб с ливером — это, брат, деликатес.

— Ага.

Ссыпал монеты на прилавок.

Забрав хлеб и скользкий кусок колбасы, завернутый в обрывок газеты, я вышел обратно в холодную ночь.

Поправил сверток и двинулся.

Впереди, в темноте пустырей, уже угадывались очертания нашего лодочного сарая.

Дверь скрипнула, пропуская меня внутрь. В углу, на куче тряпья, массировал гудящие плечи Сивый. Рядом с ним, блестя в темноте глазами-бусинками, сидел Шмыга. К ним жались еще пара шкетов из малышни, которых я припряг бегать на подхвате.

— Сеня! — Шмыга первым заметил меня и подскочил, хлюпая носом. — Вернулся! А мы уж думали…

— Думать вредно, — буркнул я, запирая дверь на щеколду. — Как сходили?

Шмыга расплылся в довольной ухмылке, демонстрируя гниловатые зубы.

— Все чин-чинарем! Подгребли тихо, весла тряпками обмотали. Собаки сперва гавкнули, но я им сухарей кинул.

Он возбужденно замахал руками, изображая процесс.

— Жрут, аж за ушами трещит! Сначала рычали, а потом хвостами вилять начали. Я заметил, их больше всего на третьей барже, той, что ближе к мосту. Там, видать, самое вкусное лежит.

— Не спалили вас? — строго спросил я.

— Не-а! — гордо встрял Сивый, разминая огромный кулак. Мы тихонько…

— Молодцы, — кивнул я. — Хвалю.

Я выложил на перевернутый ящик буханку черного хлеба и сверток с ливерной колбасой.

— Налетайте. Заслужили.

Глаза пацанов загорелись голодным огнем. Запах дешевого ливера показался им ароматом ресторанного блюда. Пока они, давясь и толкаясь, делили паек, я оглядел сарай.

— А Кот с Упырем? — спросил я. — Ушли?

— Ушли, Сеня, — прошамкал Шмыга с набитым ртом. — Как только стемнело, сразу и двинули. Кот ругался сильно, говорил, что ты изверг.

Я усмехнулся и, пройдя к одному из углов, достал моток закаленной проволоки, после чего устроился поближе к огарку свечи.

В тишине сарая, под чавканье голодной команды, зазвучал скрежет металла о металл. Я гнул, отламывал и загибал, пытаясь сделать хоть какие-то отмычки.

Покончив с делом, спрятал их карман и потянулся к свертку с покупками. На свет явился моток рыжей резины — жгут Эсмарха.

— Ну-ка, глянем, за что кровные отдал, — пробормотал я, разматывая эластичную ленту.

Материал был отличный. Свежая, упругая резина. Тянулась она с приятным, тугим усилием.

— Сивый, — окликнул я жующего здоровяка. — Харэ чавкать. Найди-ка мне рогульку покрепче. Из дров посмотри или железку какую гнутую.

— Зачем? — прошамкал тот, не переставая работать челюстями.

— Оружие пролетариата делать будем. Рогатку.

Пока Сивый, кряхтя, рылся в хламе, я занялся самой болезненной частью процесса. Нужен был кожеток — «пятка», куда вкладывается снаряд. Искать кожу было негде, поэтому я с тяжелым вздохом подтянул к себе ногу.

— Простите, сапоги, — шепнул я. — Искусство требует жертв.

Достал нож и аккуратно вырезал из голенища, оттуда, где кожа была помягче, но еще не протерлась, овальный лоскут. Сапог теперь будет поддувать, зато снаряд ляжет как влитой.

— Во гляди! — Сивый протянул мне отличную дубовую развилку, потемневшую от времени, но крепкую, как камень.

— Годится.

Следующие полчаса я пыхтел, приматывая резину к «рогам» суровыми нитками, которые нашлись у Шмыги. Вязал на совесть, узлом, чтобы не сорвало в ответственный момент.

Когда все было готово, я взвесил оружие в руке. Легло удобно, рукоять грела ладонь.

— Ну, проверим бой.

Гаек под рукой не было. Зато на земляном полу валялось полно мусора. Я поднял округлую речную гальку размером с лесной орех.

Шмыга и Сивый перестали жевать и уставились на меня.

Я вложил камень в кожанку, уперся ногами в пол, вытянул левую руку с рогаткой вперед. Правой ухватил кожеток, почувствовал шершавость кожи и потянул резину к скуле.

Тянулась туго, мощно.

Рука чуть дрожала от напряжения.

— Берегись! — выдохнул я и разжал пальцы.

Д-дзинь!

Звук вышел хлесткий, свистящий, словно кнутом ударили. Камень, невидимый глазу в полумраке, прорезал воздух и с сухим, костяным стуком врезался в дальнюю стену сарая, выбив щепку из рассохшейся доски. Удар был такой силы, что эхо гулко отдалось под крышей.

— Ух ты! — восхищенно выдохнул Шмыга, провожая взглядом щепку. — Аж свистнуло!

Я довольно опустил руку, чувствуя, как теплая от натяжения резина возвращается в покой.

— Убойная вещь, — констатировал я, поглаживая жгут. — Стекло прошьет как бумагу.

И повернулся к Сивому.

— Хлеб там остался? С колбасой?

— Угу, тебе оставили да Коту с Упырем.

— Пару кусков возьмите, натрите колбасой, потом спускаете ялик. Плывете вдоль барж да прикармливайте. Они должны запомнить одну простую вещь: лодка — это не угроза. Лодка — это еда. Слышат плеск весел — значит, сейчас вкусненькое прилетит.

— Приручаем, — донеслось от Шмыги.

— Через пару ночей они при виде нас не лаять будут, а хвостами вилять и слюну пускать. Ждать подачки.

Я похлопал по карману, где лежал пузырек с лауданумом.

— А вот когда они привыкнут… Тогда мы в эту колбасу и хлебушек особую приправу добавим. Сонную. Все, двигайте. И тихо там мне! Чтоб ни один сторож не проснулся.

Дверь скрипнула, выпуская «флотилию» в ночь. Сивый и Шмыга растворились в темноте. Снаружи плеснула вода, скрипнула уключина, и все стихло.

Я остался в сарае с мелкими пацанами лет по восемь.

Они сидели на куче тряпья, как нахохлившиеся воробьи, и таращили на меня глазенки. Спать им не хотелось.

— Сеня, — тихо подал голос один, самый чумазый, по кличке Прыщ. — А расскажи чего?

— Чего тебе рассказать? — буркнул я, устраиваясь поудобнее и надвигая кепку на глаза.

— Ну… Как богатые живут. Шмыга брехал, что они на золоте едят и золотом… ну, это… подтираются.

Я хмыкнул.

— Брешет твой Шмыга. Золото холодное, неудобно. А едят… Это да. Утром, — начал я, глядя в темноту, — им кофе в постель подают. В таких малюсеньких чашечках, фарфоровых, чтоб свет просвечивал. И сливки густые, как сметана. А к кофе — булка французская, хрустящая. Ломаешь ее, а она паром дышит. И масло на ней тает…

Пацаны слушали, открыв рты и глотая слюну. Для них это была сказка почище «Тысячи и одной ночи».

— А потом? — шепотом спросил другой.

— А потом обед. Суп с потрошками, расстегаи с рыбой, поросенок жареный с гречневой кашей…

— Хватит! — взмолился Прыщ.

— А мы так жить будем?

Я помолчал.