Мазурик

Жара. Пыльная, сухая, пахнущая соляркой и пороховой гарью. Афганистан. Снова и снова во сне я оказываюсь там, «за речкой». Грохот вертушек где-то над головой рвет перепонки. Мы лежим в пыли за дувалом. Рядом хрипит Серега с перебитой рукой — кровь хлещет темными толчками, мгновенно пропитывая выцветшую «песочку».

— Терпи, братан, терпи… — шепчу я. Зубами рву индивидуальный пакет и вытаскиваю жгут. Длинная, плоская лента из розово-оранжевой резины. Тугая, эластичная, надежная. Затягивая ее на плече Сереги, я вижу, как та врезается в тело, перекрывая ток крови. Хорошая резина. Тягучая.

«Такая и кирпич за горизонт запустит», — вдруг совершенно неуместно, голосом из другой жизни, подумал я во сне. Резина. Оранжевая. Аптечная. Картинка застыла перед глазами: тугой виток жгута на грязном камуфляже. Жгут…

— Пришлый!

Резкий толчок в плечо вырвал из афганского пекла обратно в сырой питерский холод. Тело сработало быстрее мозга: пока сознание еще блуждало в пыли за дувалом, правая рука уже метнулась к рукаву, а пальцы стиснули холодную сталь стилета. Рывком сев на своем ложе, я приготовился атаковать на поражение.

Но, как оказалось, бить было некого.

— Тише, Сеня, свои! Это я, Иван!

Над головой нависала массивная фигура Сивого. Пришлось моргнуть несколько раз, прогоняя остатки сна. В сарае было все так же темно, лишь огарок свечи сиротливо догорал на ящике.

— Что случилось? — хрипло спросил я, убирая стилет. — Легавые на хвосте?

— Хуже, — выдохнул Сивый.

Он тяжело опустился на ящик рядом. Только сейчас удалось разглядеть его как следует: Сивый был насквозь мокрый — то ли от невских брызг, то ли от пота. Крупная дрожь сотрясала его плечи даже в полумраке. Рядом, понурив головы, стояли Кот и Упырь — такие же мокрые и жалкие.

Глянув на щель в воротах, я отметил, что там стоит темень. С момента, когда мне удалось заснуть, прошло часа полтора, не больше.

— Вы чего вернулись? — нахмурившись, спросил я. — До Обводного путь неблизкий, вы никак не могли успеть обернуться.

Сивый виновато опустил лохматую голову.

— Не выгребли мы, Сеня. Нева сильнее.

— В смысле?

— Течение, мать его, стоит как каменная стена, — с горечью в голосе прогудел он. — Едва от берега отошли да на струю встали — и все. Ялик этот — корыто неповоротливое, тяжелый, зараза. Уж я веслами рвал так, что думал — уключины с корнем вылетят. Греб как проклятый. Ну, с версту поднялись мы. А эти… — последовал кивок в сторону парней. — Слабаки они, Сеня. Через двадцать минут сдохли. Гребут — а нас сносит. А я один не сдюжу.

Кот шмыгнул носом, но промолчал. Возразить против правды было нечего.

— Версту прошли, может, чуть больше. До Лавры еле дотянули, — продолжал Сивый, до белизны сжимая огромные кулаки. — А там течение еще злее. Нас назад сносить начало. Стоит весла бросить, чтоб дух перевести — и тут же назад тащит. Один я эту дуру не выпер, Сеня. Сил не хватило. Прости.

Глядя на них, я чувствовал, как внутри поднимается холодная волна разочарования. Сегодняшняя ночная операция «Мука и Свинец» накрылась медным тазом. Еды нет, товара для типографии тоже. Хотелось заорать, выплеснуть злость на этих заморышей, но здравый смысл взял верх. Какой смысл орать на законы физики? Оставалось признать: я сам дурак. Недооценил гидрологию. Послать истощенных подростков грести против течения на тяжелой лодке — чистой воды утопия. Сколько раз я уже убеждался: надо все проверять и перепроверять самому… Иначе трындец.

— Ладно. — Я встал и хрустнул затекшей спиной, чувствуя, как сон окончательно улетучивается. — Не реви, Ваня. Ты не пароход, чтоб против течения на пустом брюхе переть. Отрицательный результат — тоже результат.

Пришлось пройтись по сараю, громко стуча сапогами по доскам, чтобы разогнать кровь.

— Значит, силой не взяли. Придется брать хитростью. Показывайте, докуда дошли.

В общем, я решил заняться тем, что надо было сделать с самого начала: самолично взглянуть на эту проклятую реку. Может, ее свинцовые воды сами подскажут, где раздобыть еду, раз уж до Обводного канала нам путь заказан.

Кутаясь в куртки, мы вышли на шаткие мостки. Ветер с Невы немедленно хлестанул по лицу мокрой, ледяной волной.

— Пошли, глянем на твой Гольфстрим, — бросил я Сивому.

Спуск к воде оптимизма не добавил. Ялик плясал на волне, то и дело тычась носом в склизкие сваи. Даже здесь, у самого берега, чувствовалось, как вода живет своей, злой, торопливой и совершенно чужой жизнью. Нева действительно обладает сильным течением, а кое-где на излучинах разгонялась не на шутку. Мимо с пугающей скоростью пронеслась какая-то коряга, гулко ударилась о сваю и мгновенно исчезла в темноте.

— Шест возьми, — приказал я. — Попробуй дно нащупать.

Сивый подхватил длинный шест, уперся ногами в зыбкое днище и с натугой опустил его в черноту.

— Глубоко тут, Сеня… — прокряхтел он, перебирая ладонями мокрое дерево. — О, нащупал! Есть дно!

Но фокус не удался. Стоило ему навалиться на шест, пытаясь оттолкнуться, как лодку крутануло с такой силой, что Кот едва не вылетел за борт. Течение мгновенно подхватило ялик, а шест, увязший в илистом дне, внезапно сыграл роль якоря. Сивого дернуло, он чуть не ушел следом за багром; мышцы на его шее вздулись канатами.

— Бросай! — рявкнул я, видя, как лодку начинает кренить. — Вырывай, дурья башка, а то перевернемся!

С яростным рыком Сивый выдернул шест из ила. Лодку тут же понесло вдоль мостков, и только в последний момент удалось ухватиться за сваи, обдирая пальцы.

— Ясно, — сплюнув в черную воду, мрачно констатировал я. — Бесполезно. Дно — кисель, течение — зверь. Против этой дури на веслах не попрешь. Тут либо паровой катер нужен, либо сотня бурлаков на лямке. Тему с Обводным закрываем. Считай, что мосты развели навсегда.

И вот я, злой как черт, стою на бревенчатой набережной и мысленно матерюсь последними словами. Операция провалена по чисто техническим причинам. Логистика, мать ее. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а в данном случае — про гидродинамику великой русской реки.

Подняв голову, чтобы оглядеть темную громаду набережной, я вдруг замер. А это что еще такое?

Вдоль берега, насколько хватало глаз, в два, а кое-где и в три ряда выстроились огромные черные туши. Они тяжело покачивались на волнах, скрипели натянутыми канатами и мерно терлись бортами о кранцы. Баржи. Настоящие лабазы на воде. Калашниковская набережная… Она не зря так называется. По сути, это же хлебное брюхо Петербурга. Сюда со всей России прут караваны с мукой, крупой, соленой рыбой и маслом. Навигация вот-вот кончится, и многие суда замирают здесь на зимовку, неделями ожидая разгрузки.

В этот момент я отчетливо ощутил себя полным идиотом.

— Кретин… — едва слышно прошептал я. — Клинический, законченный идиот.

— Ты чего, Пришлый? — насторожился Кот.

— Пацанов за три версты киселя хлебать посылаю, в какой-то дальний амбар, — рука моя описала широкую дугу, обводя панораму реки, — а мы сидим в самом эпицентре продуктового склада империи!

Взгляд переместился на ближайшую баржу. Огромная посудина сидела в воде очень низко — значит, груженая под завязку. Темная, молчаливая, бездонная.

— Зачем тащиться в магазин, если мы живем прямо на складе? — В голосе моем прорезалась усмешка.

— В лодку. Живо.

— Куда? — не понял Сивый.

— Туда. К соседям. Соли попросим. Веслами не плюхать, идем тихо, как мыши под веником.

На этот раз задача была проще пареной репы. Больше не требовалось рвать жилы. Река сама несла ялик вниз по течению, оставалось лишь слегка подрабатывать веслами для рулежки. Бесшумно скользнув в «мертвую зону» за кормой огромной баржи, лодка оказалась в спокойной воде.