Мазурик

Глава 10

Глава 10

Глава 10

Спица нервно сглотнул, косясь на проходящего мимо дворника.

— Ты мне вот что скажи. — Я понизил голос, двинувшись вперед. — Кто в приюте нашем сейчас за старшего? Ну, кто все расклады может дать — что теперь будет с ребятами? Не сплетни какие. Может, все не так и плохо?

— Так, эта… Владимир Феофилактович, конечно, — тут же произнес Спица. — Он там, почитай, один из приличных и остался.

— Вот как? — удивился я. — Ему же не платят!

— Ну да, как и всем. Ну, он такой… идейный, вот, — вспомнил Спица правильное слово. — Совесть у него, говорит, не позволяет детей бросить. Ходит, утешает, свои копейки на хлеб тратит. Святой человек, Сеня. Над ним даже Ипатыч смеяться перестал.

«Святой», — хмыкнул я про себя. Святой-то святой, а мне порку выписал недрогнувшей рукой! Ладно, кто прошлое помянет…

Если у человека есть совесть, может, и вступится за детишек.

— Поговорить мне с ним надо, — произнес я. — Только в приют я не сунусь. Заметут под горячую руку — не отмоешься. Ты знаешь, где он живет?

— Знаю, — кивнул приятель, ускоряя шаг. — Меня прошлой зимой посылали ему дрова колоть да воды натаскать. На Шестой Роте обитает, в доходном доме купца Лапина. Бедно живет, Сеня, комнату снимает…

— Вот и отлично. Вечером, как освободишься, сходим к нему в гости. Проводишь.

— Провожу, как не проводить-то, — кивнул Спица, ускоряя шаг, так что и мне приходилось перебирать ногами шустрей.

— Васян все там же работает? — Я перешел к следующему пункту.

— Васян… — Спица наморщил лоб. — Да не, погнали его. Сейчас пристроили в Ямской слободе. Там двор ломового извозчика, купца Прохорова. Хозяйство здоровое: битюги, телеги огромные. Васян там подручным при конюшне.

— Ломовой извоз? — Я присвистнул. — Неплохо. Это тебе не ленточки перебирать. Тяжелая работа.

— Тяжелая, — согласился Спица. — Только он там на птичьих правах. Хозяин, этот Прохоров, зверь лютый. А Васька… ну, ты же знаешь. Молчать не умеет. Огрызается, а то и дерется. Небось скоро и оттуда попрут.

— Точный адрес знаешь? — усмехнулся я.

— Да хрен его знает! По правой стороне, ближе к Расстанной. Там ворота красные, с колесом над аркой. Не промахнешься — навозом поди за версту тянет. Спроси — где, мол, подворье Прохорова. Любая собака укажет.

— Добро. А остальные где? Вьюн, Мямля… кто там у нас еще?

Тут Спица запнулся и глянул вперед.

— Ладно, все, беги, галантерейщик. Трудись. Но помни: вечером ты мне нужен. Тут же встретимся в часов семь.

Спица, буркнув что-то про «немецкую каторгу», сорвался с места и, петляя между прохожими, растворился в утренней толпе.

А я направил стопы в сторону Лиговки. До вечера была куча времени — как раз поговорить с Васяном и проверить бдительность своих огольцов.

И я зашагал в сторону Лиговского проспекта, туда, где пахло лошадиным потом, дегтем и большими деньгами ломового извоза.

Нужный дом нашел без труда. Спросил прохожих, а затем сориентировался по звуку. Грохот окованных железом колес по булыжнику, ржание и зычный мат разносились на квартал вокруг. Вот и они — красные кирпичные ворота с вмурованным в кладку тележным колесом над аркой.

Шагнув внутрь, я прямо присвистнул.

Это была не просто конюшня — настоящий логистический центр девятнадцатого века. Огромный двор, вымощенный выщербленным булыжником, был заставлен «фурами». Вдоль стен тянулись навесы, под которыми темнели зевы стойл и сенников.

Жизнь здесь кипела. Мужики катили бочки, смазывали оси, таскали ведра. Но главными тут были кони. Не изящные рысаки для прогулок по Невскому, а настоящие монстры — битюги. Огромные, с ногами-тумбами, обросшими густой шерстью, с шеями толщиной в мою талию. Живые тягачи.

Васяна я заметил в глубине двора, у коновязи.

Рыжий приятель смотрелся здесь как родной. Коренастый, с бычьей шеей и руками, будто достающими до колен, он пытался совладать с одним из этих чудовищ. Гнедой битюг нервничал: храпел, косил глазом и норовил прижать Васяна крупом к столбу, превратив парня в мокрое место.

— Стоять, гнида! — рявкнул Васян.

Без уговоров и сюсюканья. Короткий удар с выдохом — кулаком под ребра. Не со злобой, а властно, обозначая, кто здесь главный. Конь всхрапнул, дернулся, но отступил. Васян тут же перехватил недоуздок и, навалившись всем весом, пригнул огромную башку к земле.

— Смирно, я сказал!

Битюг замер, признав поражение.

«Вася — танк. Если такую дурь направить в нужное русло — стены лбом прошибать будет».

Когда он, вытерев пот со лба, потянулся к ведру с вонючим дегтем, я подошел, хлопнул по противоположному плечу. Парень оглянулся и… никого не увидел. Старый, детский развод, но до для этого века он, видно, в новинку.

— Здорово, укротитель! — окликнул я приятеля, пока он совсем не рехнулся.

Тот вздрогнул, обернулся. Лицо в саже, руки по локоть в черной маслянистой жиже. Узнав меня, расплылся в улыбке, обнажив на удивление белые зубы.

— Сеня! Ты какими судьбами? Спасибо за пироги, вкусные, да и за рыбку с сухарями, к месту пришлось.

— Друзей не забываю, — усмехнулся я. — Ты как сам? Жив еще на этой каторге?

Васян сплюнул в солому и помрачнел.

— Жив пока. Только спина не разгибается. Работа тут адова, Сеня. С утра до ночи: чисти, запрягай, мажь… А хозяин — жмот первостатейный. И приказчики его деньгу готовы драть за любой чих. То овса пересыпал, то колесо скрипит. Вчера полтинник удержал, гад.

Он с ненавистью глянул на двухэтажный кирпичный дом в глубине двора.

— Вот уж пару дней здесь живу, на сеновале ночую. Не в приют же возвращаться, там совсем гиблое дело. Чую, как зима придет, погонят. Куда потом податься и не знаю, документа-то нет.

— Вот об этом я и пришел поговорить, — подался я ближе, стараясь не вляпаться в навоз. — Слушай, Вася. Приют, говорят, закрывают. Может, и завтра уже.

— Брешешь… — произнес он, открыв рот и сжав кулаки.

— Э не. Мирон сбежал, касса пустая. Всех, кто постарше, на улицу. Тебе, если что, возвращаться некуда.

Плечи Васяна опустились, он как будто стал меньше.

— И чего делать? — глухо спросил он.

— Уходить, — сказал я. — Я артель сколотил. Хаза есть — лодочный сарай на Неве. Сухо, крыша надежная. Жратва есть. А главное — сами себе хозяева. Никаких Прохоровых и других паскудников.

На последних словах Вася крепко задумался. Желая подбодрить парня, я хлопнул его по грязному плечу, чувствуя под рубахой каменные мышцы.

— Мне нужен такой лось, как ты, Вася. Кто поможет и к кому можно спиной повернуться. А уж дело найдется по плечу.

Взгляд мой скользнул к стоящей рядом телеге — тяжелой, добротной платформе на крепких, окованных колесах.

— Смотрю, Прохоров только людей своих в черном теле держит, а лошади и телеги у него — загляденье! Вот такая подвода нам бы очень пригодилась. Сумеешь «одолжить» лошадку на ночку? Так, чтобы никто не заметил?

В глазах Васяна мелькнул недобрый огонек.

— Одолжить… Это можно. Сторож, Митрич, пьет по-черному. Пьяный он и не заметит ни бога, ни черта.

— Вот и славно. Вот и ладушки.

В этот момент дверь хозяйской конторы распахнулась. На крыльцо вывалилась туша, как я понял, хозяина. Выглядел Прохоров хрестоматийным купчиной: сапоги гармошкой, жилетка на необъятном пузе, лицо красное, как переспелый помидор. И, как я тут же убедился, луженая глотка.

— Сурдин! — рявкнул он так, что голуби сорвались с крыши. — Опять лясы точишь, дармоед⁈ Почему телега не мазана⁈

Он скатился с крыльца, как лавина, размахивая какой-то бумажкой.

— Это что получается⁈ Я тебя кормлю, пою, сироту убогого, а ты работать не хочешь⁈ А ну пошел к лошадям! Прохлаждаться будешь, еще рубль из жалования вычту! И пошел вон с моих глаз, рыжая морда!