Мазурик

— Вот и лады, — оскалился Штырь. — Давай, налегай на лопаты. Пока наш «сторожевой пес» там ворон считает, мы себе на жизнь заработаем.

Он с ненавистью вогнал лопату в землю, представляя, как утрет нос этому выскочке. План был прост и надежен, как булыжник. И никакой Пришлый ему не указ.

Интерлюдия

Отдельный кабинет трактира «Лондон», который знающие люди прозвали аквариумом, напоминал дорогую, но душную бонбоньерку. Тяжелые бархатные портьеры вишневого цвета наглухо отсекали суету общего зала, а толстые стены гасили пьяный рев и надрывные переборы цыганских гитар, превращая их в далекое, ненавязчивое гудение.

Здесь царила тишина, густо замешанная на запахе дорогого турецкого табака, сладких духов и жареного мяса.

За накрытым столом сидел Козырь.

Ему было не больше двадцати семи, но в той вальяжной небрежности, с которой он откинулся на спинку стула, чувствовалась уверенность хищника, давно подмявшего под себя лес. Одет он был с купеческим, даже вызывающим шиком: жилет в мелкий цветочек плотно обтягивал торс, из-под него выглядывала белоснежная сорочка с накрахмаленным воротом, а под столом поблескивали лаковые сапоги.

Красивое лицо с тонкими, напомаженными усиками-щеточкой портил лишь один изъян — белесый, рваный шрам на скуле, тянувшийся к самому уху. Память о том, что путь наверх по головам редко бывает бескровным.

Козырь ужинал. Неторопливо, с подчеркнутой, почти театральной «культурностью» он орудовал серебряными ножом и вилкой, разделывая истекающую жиром стерлядь в белом вине. Он не рвал мясо зубами, как делала это шпана в кабаках Лиговки, а аккуратно отделял кусочек, макал в соус и отправлял в рот, смакуя и растягивая удовольствие.

В углу кабинета, сливаясь с густой тенью драпировки, неподвижной глыбой застыл Рябой. Ближник Козыря, его тень и кулак. Лицо Рябого казалось вылепленным из грубой глины пьяным скульптором: шрам, рассекающий верхнюю губу, и отсутствующая половина уха делали его похожим на старого бойцового пса, который дремлет, но готов вцепиться в глотку по первому свисту хозяина.

В дверь деликатно, но настойчиво поскреблись. Звук был тихий, униженный, словно с той стороны просилась побитая собака.

Рябой лишь скосил тяжелый, налитый кровью глаз на хозяина, но с места не сдвинулся.

Козырь даже не обернулся. Он аккуратно промокнул губы крахмальной салфеткой, сделал глоток вина и негромко бросил:

— Войди.

Дверь приоткрылась, и в кабинет, комкая в руках шапку, бочком протиснулся Степан Пыжов.

Вид у маклака с Сенной был жалкий. Обычно наглый, вертлявый и крикливый, сейчас он выглядел побитой собакой. Сюртук был в пыли, лицо отекло и напоминало переспелую сливу, а глаза… Белки глаз Пыжова были пугающе красными, воспаленными. Из носа текло, и маклак то и дело шмыгал, утираясь рукавом, размазывая по щекам грязные слезы.

Он замер на пороге, не смея пройти дальше на ковер, и затравленно покосился на темный угол, где дышал Рябой.

— Дозволь слово молвить, Иван Дмитрич… — заскулил Пыжов, наконец решаясь опустить свой зад на самый краешек стула. — Защити, отец родной! Разорили ироды, по миру пустили!

Козырь даже бровью не повел.

Он аккуратно, хирургическим движением отделил кусок белого мяса от кости, макнул в соус и отправил в рот. Прожевал, глядя куда-то сквозь маклака.

Пыжов, видя такое равнодушие, затрясся всем телом, и обида прорвала плотину страха.

— Я ж тебе трель плачу! — Голос его сорвался на визг, заставив пламя свечей дрогнуть. — Исправно плачу, Иван Дмитрич! Копейка в копейку, каждое первое число! А тут… Средь бела дня! В центре рынка!

Он всхлипнул, размазывая по лицу мутную влагу.

— Налетели, как саранча… Я и охнуть не успел! Глаза запорошили дрянью какой-то… жгучей, спасу нет! До сих пор печет, будто углей насыпали. Кошель срезали, товар унесли… Все, что было, все подчистую!

Козырь медленно, с ленцой проглотил кусок. Вытер уголки губ салфеткой. Его абсолютно не трогало горе Пыжова.

— Не визжи, Степка, аппетит портишь, — тихо, но так, что у маклака перехватило дыхание, произнес он. — Кто такие?

Козырь наконец поднял взгляд на собеседника. Холодный, оценивающий взгляд, в котором не было ни капли сочувствия.

— Местные? — спросил он. — Жиганы с Лиговки балуют? Или кто залетел?

Пыжов шмыгнул носом, боязливо косясь на Рябого в углу.

— Не знаю, Иван Дмитрич… — жалко прогундосил он. — Не признал я их. Вроде неместные… Мелкие какие-то, шустрые, как бесы. Лица тряпками замотаны, одни зенки сверкают.

— Мелкие… — задумчиво повторил Козырь, вертя в пальцах вилку.

— Истинно так! Но злые! Дрянью этой своей кидались так, что и не вздохнуть. Я пока глаза продирал, их уж и след простыл. Только ветер свищет.

Козырь медленно, с тягучей ленцой отложил вилку. Звон серебра о край фарфоровой тарелки прозвучал в тишине кабинета, как щелчок взводимого курка.

— Это интересно, — негромко произнес он, словно пробуя ситуацию на вкус. — Весьма интересно.

Пыжов замер, боясь дышать.

— Обычно шпана не мудрствует, — продолжил Козырь, разглядывая свои ухоженные ногти. — У них все по-простому. Схватил и беги. Мозгов там как у курицы, да и то безголовой. А тут… удумали. Мать ее.

Он перевел взгляд на маклака. В глазах Ивана Дмитриевича больше не было скуки. Там разгорался холодный, злой огонек. И злость эта была направлена вовсе не на тех, кто обидел Пыжова. Плевать ему было на слезы барыги и его убытки.

Козырь злился за себя.

— Значит, завелись на моей земле, — тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе проговорил он. — Сами по себе, без спросу мают. Ко мне на поклон не пришли, не уважили. Ходят тут, как у себя дома…

Он резко скомкал салфетку и швырнул ее на стол.

— Это, Степа, непорядок. Это уже не просто налет. Это плевок. Мне в лицо плевок, — процедил Козырь, и лицо его на мгновение исказилось, шрам на скуле налился кровью.

Пыжов вжался в стул, чувствуя, как от Козыря пошла волна тяжелой, давящей силы.

— Если я сейчас это проглочу, — Козырь говорил уже не с Пыжовым, а сам с собой, рассуждая вслух, — скажут, слаб Козырь, у него под носом мелочь пузатая хозяйничает.

Он тяжело оперся кулаком о столешницу.

— Страх потеряют. А без страха, Степка, на Сенной порядка не будет.

Козырь повернулся к темному углу.

— Рябой!

Мужик шагнул из тени на свет, и его изуродованное лицо стало еще страшнее.

— Свистни «летучим», — приказал Козырь. Пусть найдут.

Он начал загибать пальцы, перечисляя приметы:

— Искать пацанву. Возраст — щенячий, но зубы уже есть. Торгуют, скорее всего, краденым, что у этого олуха взяли.

Козырь на секунду задумался, вспоминая слова Пыжова о дряни.

— Вожак у них молодой, дерзкий. С головой дружит, смесями балуется. Вот он мне и нужен.

— Кончать? — глухо спросил Рябой, хрустнув пальцами.

— Нет. — Козырь покачал головой. — Найти и привести ко мне. Живым. Я хочу посмотреть. Может, он толковый малый, пригреем, а если дурак или гонору много…

Он не договорил, но жест был красноречивее слов — большой палец указал вниз, в сторону воображаемой воды.

— … тогда в Фонтанку. Ракам на корм.

Рябой коротко кивнул и, тяжело ступая, вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась бесшумно, словно отсекая приговор.

В кабинете остались двое. Пыжов, поняв, что аудиенция окончена, заерзал на стуле. Ему было страшно, но жадность, вечная спутница маклака, сверлила мозг. Он потерял сорок рублей — огромные деньги. И уходить с пустыми руками ему не хотелось.

— Иван Дмитрич… — заискивающе начал он, комкая в потных ладонях шапку. — А как же… это… на подъем?