Мазурик

Я сжал его плечо, чувствуя под тонкой тканью напряженные мышцы.

— Пойми, если он нас под монастырь подведет, достанется всем. Ты не за ним следишь. Ты стаю охраняешь. Понял разницу?

Шмыга постоял секунду. Аргумент про «стаю» сработал. Одно дело — быть доносчиком, другое — не дать дураку потопить лодку, в которой сидишь сам.

— Ладно… — буркнул он неохотно, пряча глаза. — Присмотрю. Но, если он ровно себя ведет, я тебе ни слова не скажу.

— Договорились, — кивнул я, отпуская его. — Только ему — ни гу-гу. Ты просто помощник.

— Эй, Шмыга! — гаркнул от двери Штырь, уже взваливший лопату на плечо. — Ты идешь или где?

— Иду! — отозвался пацан, натягивая на лицо привычную маску беспечности, и рысцой припустил к выходу.

Дверь за ними захлопнулась, отсекая шум и недовольное бормотание.

Кремень сидел на прежнем месте. В его взгляде читалось странное варево: там было и уважение к силе — я только что сломал бунт через колено, — и опаска. Он увидел во мне то, чего не было в нем самом: способность не просто бить морды, а ломать волю босяков, заставлять работать на износ ради далекой, не очень ясной цели. И это его пугало.

Разжав кулаки, я посмотрел на свои руки, чувствуя, как отпускает адреналин.

«С этими каши не сваришь, — пронеслась в голове мысль. — Штырь — это мина замедленного действия. Сивый — телок на веревке. Кремень… Кремень держит масть, пока сыт. Это не команда, это сброд».

— Чего смотришь, Кремень? — бросил я ему, подходя к своему месту. — Ложись спать. Завтра день тяжелый. Сдавать товар пойдем — надо выглядеть хозяевами, а не оборванцами.

Кремень хмыкнул, и молча завалился набок, натягивая одеяло. Но я знал — он еще долго не уснет, переваривая увиденное.

Я задул свечу. Темнота накрыла чердак.

Проснулся, когда солнце уже вовсю жарило крышу. На чердаке стояла духота, густая, хоть ножом режь. Кремень сидел на страже, лениво перебирая какие-то железки — видимо, сортировал вчерашнюю добычу Шмыги.

Сел на своем «тюфяке» из тряпья, огляделся, хрустнув шеей. Во рту пересохло, тело чесалось.

— Встали уже? — хрипло спросил я, кивнув на пустые места, где ночью дрыхли мелкие.

— Ушли, — буркнул Кремень. — Погнали на толкучку.

— Добро. — Я поднялся, отряхиваясь. — Я в город.

— Надолго? — Кремень прищурился.

— Мне надо голову проветрить и в порядок себя привести. Вечером у нас важный разговор с людьми из типографии. Если я туда приду, воняя нашей «берлогой», со мной даже через порог говорить не станут.

— Деловой, — уважительно кивнул атаман. — Ну, бывай. Я тут присмотрю.

Выбравшись из парадной, я первым делом вдохнул полной грудью. Воздух на улице, хоть и пыльный, казался нектаром после спертого духа чердака.

День предстоял долгий. Встреча с Грачиком была назначена на вечер, после смены, так что времени оставалось вагон. И потратить его нужно было с умом.

Еще раз глянул на свои руки. Въевшаяся грязь, копоть, кайма под ногтями. Рубаха хоть и целая, но несвежая. С таким видом я сойду за грузчика или попрошайку, но никак не за делового партнера. Карл Иваныч, метранпаж — немец или из немцев, судя по имени. А эти порядок любят. Аккуратность для них — первый признак, что с человеком можно иметь дело.

Ноги сами понесли меня к Неве. Каналы, Фонтанка, Мойка, а уж тем более Обводный для помывки не годились. Вода там стоячая, цветущая и с запахом помоев. Окунешься — еще больше вонять будешь.

Я нашел спуск к воде недалеко от Литейного моста, там, где гранитные ступени уходили прямо в темную, холодную глубину. Место было укромное, скрытое от глаз прохожих на набережной выступом стены.

Стянув сапоги и одежду, я остался в одних портках. Ветер с реки приятно холодил кожу.

Вода обожгла. Нева даже в жару оставалась ледяной, серьезной рекой. Я с фырканьем окунулся с головой, чувствуя, как течение пытается снести.

Тер тело пучком жесткой травы вместо мочалки, скреб кожу песком, вымывая въевшуюся пыль подвалов и чердаков. Это был не просто ритуал чистоты. Я будто шкуру менял. Смывал с себя запах страха, нищеты, уличного Сеньки.

Чтобы говорить с серьезными людьми, нужно чувствовать себя человеком.

Выбравшись на нагретые солнцем камни, я сидел и сох, подставив лицо ветру. Рубаху простирнул и расстелил на камнях — на таком солнце и ветру высохнет за полчаса.

Мимо по реке проплыла баржа, груженая дровами. На палубе мужик в красной рубахе пил чай из блюдца. Спокойно, размеренно.

«Вот так и мы будем, — подумал я, глядя на него. — Спокойно. Без суеты. Не украл — и беги, а сделал дело — и получил монету».

Когда я оделся, рубаха пахла речной свежестью. Волосы, приглаженные пятерней, еще хранили влагу. Я застегнул ворот. В отражении темной воды на меня смотрел уже не босяк, а вполне приличный молодой человек, пусть и бедно одетый, но опрятный. С таким можно говорить.

Остаток дня я убил, просто шатаясь по городу. Не по подворотням, а по широким улицам. Наблюдал. Смотрел, как держатся приказчики, как торгуются мелкие лавочники. Мне нужно было поймать этот ритм, интонацию.

Вечером мы с Кремнем, Сивым и непонятно на кой хрен увязавшимся с нами Рыжим, захватив товар, отправились к типографии. Грачик должен был поговорить с начальством, так что имелся смысл уже сейчас хотя бы показать объём. А при удаче и закрыть сделку.

Минут тридцать мы искали эту типографию, а когда нашли, принялись ждать, не пытаясь зайти.

В этот момент лязгнул засов, железная дверь со скрежетом отворилась, выпустив во двор нарастающий гул работающих машин.

На пороге возник Грачик. Весь в саже, фартук перекручен, лицо черное, как у негра, но глаза горят лихорадочным, важным блеском. Присмотревшись, махнул рукой, подзывая нас, и тут же подобострастно отступил в сторону, пропуская главного.

В дверном проеме появилась массивная, почти квадратная фигура, обтянутая жестким кожаным фартуком. Очки сдвинуты на лоб, рукава закатаны, открывая мощные, волосатые руки, черные от въевшейся типографской краски.

— Вот, Карл Иванович, эти ребята, что я говорил! — жалким тоном проблеял Грачик, кивая в нашу сторону.

Карл Иванович не стал тратить время на приветствия. Подошел вплотную, обдав нас запахом машинного масла и табака, окинул презрительным взглядом.

— Ну? — скрипучим, с заметным акцентом голосом спросил он. — Где ваши «самородки»? Показывай.

— Извольте. Все в лучшем виде! — произнес я, кивая Сивому. Тот кряхтя развязал горловину мешка.

Немец, а может, чухонец или обрусевший швед, черт их там разберет, наклонился, запустил черную пятерню внутрь. Выудил один из наших самодельных слитков, неровный, но увесистый.

Взвесил в руке, хмыкнул. Потом достал из кармана фартука нож и с силой, с хрустом провел по грани. Стружка блеснула в свете, падавшем из двери.

Поднес к глазам, щурясь.

— Грязноват, — пробасил он, брезгливо бросая слиток обратно. Звякнуло глухо, как и положено свинцу. — Жесткий. И песок попадается. На мелкий кегль такое не пустишь — литеры крошиться будут.

Он выпрямился, вытирая руки о фартук.

— Только на шпоны да на пробелы. Мусор, одно слово. Рубль дам за пуд. И то из жалости, чтоб вы горбы зря не ломали, назад тащивши.

Вот только я знал цену нашему товару.

— Три рубля за пуд, — отрезал я, глядя немцу в переносицу. — И ни копейкой меньше.

— Ишь ты. — Карл Иванович насмешливо прищурился. — Торговаться вздумал? Щенок, ты мне условия ставить будешь? Да я сейчас дворника кликну…

— Кличьте, — я кивнул Сивому. — Завязывай, уходим. В другое место, где мастер поумнее сидит. Который знает, что в лавке чистый гарт по четыре с полтиной идет, да и того не сыщешь днем с огнем. А ежели надо сурьмы поменьше — добавить в тигель чистого свинца, да и все дела.