Страница 61 из 68
Глава пятая
1
В марте лондонское небо неожиданно прояснилось. Деревья, которым уже не мешали облака, как будто подросли, с веток вязов слетала оранжевая чешуя, на ивах повисли желтые сережки, из влажной земли вылезали нежные ростки цветов. Лица людей тоже повеселели. На улицах радостно прыгали собаки, лая на деревья и их тени. Машины начали чаще сигналить, наверное реагируя на цветы и солнечный свет; их голубые выхлопы стали еще голубее. Вывески магазинов сияли всевозможными красками, отражая солнечные лучи. У людей рябило в глазах, но на сердце было приятно.
Несмотря на такую хорошую погоду, у Ивенсов, собравшихся в гостиной, не было видно ни одной улыбки. Пол сидел нахмурившись, с трубкой во рту. Пастор откинулся в кресле и время от времени украдкой поглядывал на жену. В ее ватных волосах, скрученных на затылке, по-прежнему не было ничего весеннего, одни сухие палки. Шея надута, в глазах злобный блеск, борозды около носа глубокие, словно пересохшие рвы.
– Надо непременно вернуть Кэтрин! Я сама пойду к ней! – воскликнула она, кусая губы.
– Тебе неприлично идти, а я больше не пойду! Оставь ее в покое, мама! – так же твердо сказал Пол.
– Если мы ее не вернем, Мэри может подать в суд на Вашингтона, и тогда вся наша семья пропала! Никто не сможет отвертеться! Меня выгонят из миссии, тебя – из банка… Разве у нас хватит сил заткнуть рот газетам? Надо вернуть ее, другого способа нет!
– Раз уж она сбежала с ним, назад ее не заманишь! – с гневом молвил Пол. – Я давно знал, что она эгоистична, упряма и бесстыдна!
– Нечего поносить ее, нечего! Надо думать, что делать. Когда ты ее ругаешь, мое сердце совсем разрывается. С детства я каждый день учила ее библейским заповедям, неусыпно присматривала за ней, так что это я должна ненавидеть ее, а не ты! Но ругань бесполезна, бессмысленна, нужно воспитывать человека любовью! Вот она убежала, а мы обязаны вернуть ее на путь истинный, вразумить ее словом Христа! Лишь бы она согласилась прекратить свое безумное поведение… Я пойду за ней хоть на край света, но найду ее! Уверена, что она сейчас не может быть счастлива: моя дочь обретет счастье только дома, в семье, со мной… Сделать ее счастливой – это мой долг, как бы она передо мной ни провинилась!
Все это миссис Ивенс выпалила словно по шпаргалке, которую она вызубрила наизусть. Глаза ее увлажнились, но чем-то особым, непохожим на слезы.
– Она ни за что не вернется! Если бы мы ее интересовали, она не сбежала бы с этим малым! Делай что хочешь, мама, а я пойду в банк и попрошу послать меня в Индию, Египет, Японию – куда угодно, лишь бы не видеть больше свою милую сестрицу! Если Англия когда-нибудь погибнет, то именно из-за таких эгоистичных людей, не любящих ни семьи, ни родины, ни Бога!
Сказав это, Пол встал и вышел.
Мировая война поколебала не только экономическую основу многих стран, но и сами человеческие идеи. Люди стали по-новому оценивать старую мораль, старые представления, сбрасывать с себя прежние оковы и строить мир, в котором не было бы войн. Брак, семья, религия, политика – все перевернулось и даже почти рухнуло под напором новых идей. Простые люди барахтались в этих волнах и иногда плыли по течению, а иногда пытались идти наперекор и обнаруживали то широту, то узость мышления, достигали то свободы, то скованности. Оба эти типа людей не могли, да и не хотели, понять друг друга, они терзали себя лишь взаимными подозрениями и ненавистью, даже между братьями, между отцами и детьми разыгрывались непримиримые конфликты. Англичане, при всем их консерватизме, тоже оказались втянуты в этот водоворот.
Кэтрин по своему образу мыслей опередила брата по крайней мере на сто лет. Она ценила мир, свободу, не придавала большого значения браку, религии, была чужда узкому национализму и парламентской политике, поддерживающей аристократию. А Пол обожал свою нацию, войны и хотел сохранить даже старые формы брака и религии. Кэтрин считала только что прошедшую мировую войну, да и предвоенную обстановку, страшной, отвратительной; Пол воспринимал их как славное, золотое время. Ее идеи были извлечены главным образом из книг, а его – из собственной природной сущности. Оба они принадлежали к послевоенной молодежи, но к разным ее течениям. Кэтрин часто улыбалась и во всем сомневалась; он, попыхивая трубкой, вечно рубил сплеча. Она хотела как можно больше узнать и понять, он – побольше сделать и получить. Порою это выливалось в противоречие между умом и чувствами, и тогда брат и сестра ненавидели друг друга, потому он решал все, исходя из собственных эмоций и того, что подсказывал ему голос крови.
Она спокойно сожительствовала с Вашингтоном, потому что любила его. Зачем непременно покупать обручальные кольца, идти в церковь, класть руку на Библию, брать фамилию мужа? Ко всем этим проблемам Кэтрин, в отличие от Мэри, относилась несколько иронически. Мэри обязательно были нужны и кольца, и церковь, и Библия, и новая фамилия. Внешне она походила на кошечку, а внутренне – на боевого быка. Она любила обнажать перед мужчинами свои белые ноги, но только до колен, и едва ветер задирал ей юбку, тут же, смеясь, поправляла ее. Одежда, шляпки и прочая красота были для нее главным средством завоевания мужчины, который женится на ней, и на этом ее миссия закончится. Детей она не любила. Это было одной из новых идей, но Мэри исповедовала ее только из-за того, что так удобнее. Дети портят красоту женщины, они очень надоедливы, поэтому и не надо их рожать, а вовсе не потому, что необходим какой-то контроль над рождаемостью.
Сравнив Мэри с Кэтрин, Вашингтон предпочел жить с Кэтрин. Он по-прежнему любил Мэри, не мог забыть ее, но с Кэтрин его связывало нечто большее, чем любовь, – новая атмосфера, возникшая после мировой войны. Эта атмосфера включала в себя нескованность формой, предельную живость и свободу. Мэри не могла понять ее, наслаждаться ею, потому что ее любовь ограничивалась представлениями о браке, семье, отношениями супругов, а представления эти давно устарели.
Кэтрин и Вашингтон без малейшего стыда увиделись бы и с миссис Ивенс, и с Мэри, но боялись непонимания. Вернее, не боялись, а просто не хотели сталкиваться со старой моралью. Они как будто несли личную ответственность перед всемирной историей, ее переменами. Их совесть была чиста, но она не совпадала с теми представлениями о совести, какие были у Мэри или миссис Ивенс, поэтому они и предпочли не высовываться, не попадаться им на глаза.
– Бедный Пол, как он хочет быть сильным! Я понимаю его! – пробормотала миссис Ивенс после ухода сына.