Уснуть

Медсестры точно где-то рядом – я слышу тихий скрип обуви по линолеуму, негромкий кашель и шепот, – но ни одной из них не видно. Кажется, что я пялюсь на людей в палате целую вечность. Другие пациенты спят, читают, смотрят кино на планшете. И только женщина напротив не спит и ничем себя не занимает. Она моложе меня (ей вряд ли больше тридцати), ее узкое вытянутое лицо обрамляют темные волосы, собранные в растрепанный пучок. Когда мы впервые встретились взглядами, то обе улыбнулись и вежливо кивнули, прежде чем отвести глаза, но иногда мы случайно смотрим друг на друга, и это ужасно неловко. Из-за боли в горле я говорю только шепотом, а для разговора с ней мне пришлось бы сильно напрячь связки. При этом я чувствую, что должна извиниться. Наверное, она была в палате вечером, когда я вдруг решила раскричаться на всю больницу. Думаю, она ужасно испугалась. Да и остальные тоже. Я даже не поняла, что произошло, пока Бекка, та самая медсестра, не разбудила меня, чтобы измерить давление и узнать, как я себя чувствую. Мне дали успокоительное и увезли на обследование, подозревая, что после операции что-то пошло не так и у меня снова открылось кровотечение. Я почти ничего не помню, только коридор, каталку, проносящийся мимо белый потолок со множеством лампочек, а затем тихое жужжание аппарата МРТ. Алекс оставался в больнице до окончания обследования, а потом, убедившись, что моему здоровью ничего не угрожает, последовал совету медсестры и отправился домой отдохнуть.

Я поблагодарила Бекку за ее заботу и извинилась за вчерашнюю истерику, которую, впрочем, почти не помнила. Во время разговора с ее лица не сходила приятная улыбка, но, как только я спросила, где мои коллеги, Бекка перестала улыбаться.

– Не могу сказать точно, – ответила она. – Я слышала, что водителя грузовика забрали в другую больницу, но про ваших друзей ничего не знаю. Попробую что-нибудь выяснить.

Больше я ее не видела. В следующий раз давление мне измеряла другая медсестра. Она сказала, что смена Бекки закончилась. Ее не будет до завтра. Я спросила у новой медсестры то же самое – знает ли она, что случилось с моими попутчиками. Она не знала, но обещала выяснить. На следующее утро она извинилась, сославшись на то, что у нее не было времени, но якобы скоро придет доктор, который наверняка ответит на мой вопрос. Я запаниковала. Где Фредди, Питер и Мо? В другой палате? Или они не так серьезно ранены, как я? Может, они остались целыми и невредимыми, быстро съездили в больницу для осмотра, а потом поехали прямиком домой. Но… мое израненное тело сжалось при мысли о том, что Алекс назвал мое состояние чудом.

Я оборачиваюсь на скрип колесиков по линолеуму. В дверях появляется медсестра с тележкой.

– Извините! Сестра!

Я поднимаю руку и машу, но мой голос настолько тих, что она меня не замечает. Мне остается лишь с грустью наблюдать, как она поворачивает налево и идет дальше по палате.

– Извините! Сестра! – Девушка напротив кричит так громко, что все, включая медсестру, поворачиваются в ее сторону. Она указывает на меня, когда медсестра, толкая тележку, подходит к ее кровати. – Та женщина зовет вас.

Я с благодарностью улыбаюсь девушке и, когда медсестра направляется ко мне, силюсь приподняться. Но мой живот болит так, словно его изрезали вдоль и поперек, и в итоге мне удается лишь слегка вытянуть шею.

– У вас все хорошо?

Теперь я вижу, что это Бекка. Она была так добра ко мне вчера.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Бекка, я схожу с ума. Мне нужно знать, что случилось с моей командой… с людьми, которые ехали со мной в машине. Я хочу услышать, что с ними все в порядке.

Она мрачнеет. Отворачиваясь, она поправляет шторку, будто не хочет, чтобы я видела ее эмоции. Потом быстро смотрит на часы, приколотые к униформе.

– Ваш молодой человек будет здесь примерно через полчаса. Может, лучше…

– Пожалуйста, – снова прошу я. – Пожалуйста, просто скажите правду. Все плохо, да? Скажите. Я справлюсь.

Бекка смотрит на меня так, будто оценивает, действительно ли я справлюсь, затем переводит дыхание.

– Один из ваших коллег очень сильно пострадал, – тихо говорит она. – Позвоночник сломан в нескольких местах.

Я в ужасе прижимаю руку ко рту.

– Но его состояние стабильно, – добавляет Бекка. – Думаю, он поправится.

– Кто?

Она хмурится так, словно уже жалеет о своих словах. Или, может быть, это конфиденциальная информация.

– Пожалуйста. Пожалуйста, скажите мне, кто это.

– Мохаммед Хан.

– А другие? Питер Кросс? Фредди Лэнг?

Она опускает глаза, и у меня наворачиваются слезы. Нет. Нет. Пожалуйста. Только не… пожалуйста…

Она берет меня за руку и крепко сжимает ее.

– Мне очень жаль, Анна. Мы сделали все, что могли.

4

Мохаммед

В голове у Мохаммеда все плывет, будто кровь разносит по его венам и капиллярам не обезболивающее, а темный густой туман. Ему нравится этот туман, ведь он не только уменьшает боль, но и притупляет чувства. Всякий раз, когда Мохаммед концентрируется на какой-нибудь эмоции – гневе, сожалении, страхе, – она исчезает из его сознания. В юности, в период тяжелых экзаменов и борьбы с гормонами, он с тоской смотрел на своего пса Соника, свернувшегося калачиком у письменного стола, и мечтал поменяться с ним местами. Он думал: интересно, каково это – быть собакой? Находить радость в самых простых вещах – еде, играх, привязанности к людям – и не перегружать мозг мыслями о будущем, смерти, бесконечности Вселенной, глобальном потеплении, болезнях и войнах? Собаке для счастья нужно совсем немного – носиться по улице, играть с мячом, чувствовать ласку хозяина. А что ему нужно для счастья? Тусоваться с друзьями, не спать допоздна, смотреть кино, играть в приставку. Собаки живут настоящим, а он нет. Ему нужно было готовиться к экзаменам, от результатов которых зависело его будущее.