Страница 36 из 191
– Да нет же, – возразила Анжела, – Что ж тут непонятного? Нанда, старший инспектор полиции, внезапно оказывается режиссером из Техаса, а совсем не полицейским. Нанда останавливает пьесу посреди первого акта, и выяснятся, что это все была просто репетиция, и она говорит, что все это никуда не годится, и тогда я встаю и оживаю. Я снимаю свою меховую накидку, чтобы показать, что я больше не леди Уэндлесли, а Нанда снимает свой полицейский шлем, чтобы показать, что он теперь режиссер, а не полицейский. Но вскоре его убивают,
по-настоящему
убивают, а не как меня. Ну, то есть, конечно, не совсем
по-настоящему,
потому что это все-таки пьеса. На самом деле никто не умирает, – добавила она ободряюще.
– Кроме публики, – уточнила Виктория. – У них точно зайдет ум за разум.
– Никакой ум за разум у них не зайдет! – возразила Анжела. – А Генриетта, которая в начале играет горничную в отеле, а потом оказывается французской хористкой, говорит: «О-ля-ля! Кто нам поможет узнать этот секр-р-рет тер-р-рибль?» – и тут уже появляется настоящий полицейский инспектор, ну, то есть, не настоящий-настоящий, а тот, которого играет Мэри Максвелл, и тут уже начинается детективная часть.
Ида почувствовала изнеможение от одного только пересказа.
– Беда в том, – продолжала Анжела, – что эта реплика Генриетты очень важная – это знак Мэри, что пора выходить на сцену второму полицейскому инспектору. Но Генриетта все время забывает произнести эту фразу, она просто… ну, вроде как замирает. Мисс Олстон ужасно на нее злилась на последних репетициях.
– Может, кто-то другой может подать эту реплику, если Генриетта забудет? – предложила Ида.
– С какой стати кто-то другой будет говорить с французским акцентом? – спросила Анжела.
– Ну, кто-то другой может сказать эту фразу нормально.
Анжела закатила глаза.
– Мы все ждем с нетерпением ваш спектакль, – добродушно сказала Софи.
Попрощавшись с остальными, Ида вернулась к себе в комнату, где обнаружила Луизу – та валялась в кровати и слушала карманное радио, которое прижимала к уху, словно телефонную трубку. Когда Ида вошла, Луиза выключила радио.
– Слышала новости?
– О взрыве? Да. – Ида села на свою кровать.
Луиза потрясла радиоприемником:
– Слежу за развитием событий. Все очень плохо. – Она произнесла это тоном солидного государственного деятеля.
– Плохо, что Тэтчер осталась жива? – спросила Ида, стараясь предвосхитить Луизин обычный цинизм.
Луиза бросила на нее возмущенный взгляд. Казалось, она оскорблена в лучших чувствах.
– Нет. Знаешь, Ида, давай внесем ясность – я не поклонница ИРА.
– Но ты не любишь Тэтчер.
– Я предпочитаю, чтобы она провалилась на выборах, а не была убита.
Ида была очень довольна тем, что вынудила Луизу занять позицию умеренности и здравого смысла. Она легла на кровать, закинула руки за голову и после недолгого молчания задумчиво произнесла:
– Чисто гипотетически: если бы убийство Тэтчер спасло много жизней в долгосрочной перспективе или хотя бы сделало многих людей счастливее? И если бы ИРА могли взорвать только ее, а больше никто бы не пострадал? Ты бы на это согласилась?
– Не знаю, – сказала Луиза, – это слишком гипотетически. Но я думаю, лучше не убивать людей, если этого можно избежать.
– Хорошо. А как насчет Гитлера? – торжествующе спросила Ида. – Ты бы подложила бомбу, чтобы убить Гитлера?
Луиза посмотрела на нее с интересом.
– Мужайся, Ида, приготовься к страшному потрясению. Гитлер уже умер. Некоторое время назад.
– Я имею в виду, если б ты могла оказаться в прошлом и убить Гитлера до того, как он начал на всех нападать.
– Это другое, – сказала Луиза.
– Почему? Это все та же дилемма: можно ли убить одного, чтобы спасти многих.
Луиза нахмурилась:
– Допустим. В этом гипотетическом сценарии мы знаем о планах Гитлера?
– Да.
– В этом случае я подложу бомбу.
– Даже если с ним погибнут другие? Скажем, десять человек? Сто?
– Да.
– А в чем разница с убийством Тэтчер?
– Тэтчер избрали демократическим путем.
– Так и Гитлера тоже.
– Ну хорошо. Все-таки Тэтчер, что бы о ней ни говорили, не собирается отправить уйму людей в газовые камеры. Насколько нам известно. Это большая разница. Покажи мне планы задуманных ею концлагерей. Покажи планы транспортировки людей. Печи. Тогда я соглашусь ее убить.
У Иды мороз пошел по коже. Теперь она жалела, что приплела к спору Гитлера. Внезапно весь этот мрак оказался с ними, в этой комнате, он больше не казался гипотетическим. Лагеря, печи.
– А ты что думаешь? – спросила Луиза, когда Ида больше ничего не сказала. – Ты не очень-то делишься своими мыслями.
– Мило, что ты интересуешься.
– Ну вот опять. Ты уходишь от ответа.
Обвинение заставило Иду задуматься. Ее уклончивость была не намеренной, но такое поведение стало для нее естественным.
– Хорошо, я согласна, что ИРА – это зло, – сказала она. – Я не думаю, что Тэтчер надо убить. А Гитлера – надо было. Ты что-то еще хочешь узнать?
– Да! – тотчас вскинулась Луиза. – Я хочу узнать, почему ты никогда не рассказываешь о своей семье.
Ида замерла. Потом произнесла:
– Да особенно нечего рассказывать. Ты тоже о своей не говоришь.
– Ты не спрашиваешь. И я думаю, это потому, что ты не хочешь отвечать на мои вопросы.
– А что случилось с идеей, что ты не трогаешь меня, а я тебя? – спросила Ида. – Я думала, я для тебя просто обои в человеческом обличье.
– Ты первая начала. Стала расспрашивать меня, не террористка ли я случайно.
Ида некоторое время лежала молча, размышляла. Потом наконец сказала:
– Что ты хочешь знать?
– С твоей семьей что-то не так?
– Нет.
– Была крупная ссора?
– Нет.
Луиза нахмурилась.
– Может, я ничего не рассказываю, потому что в моей семье нет ничего интересного. – Ида изучающе посмотрела на Луизу. И вдруг, отметив характерный беспорядок на Луизиной стороне комнаты, спросила: – А ты почему не упаковала вещи?
Луиза села на кровати, спустила ноги на пол.
– Не упаковала? А, ты имеешь в виду, чтоб уехать на каникулы. Я не еду.
– Не едешь? – глупо переспросила Ида. – В каком смысле?
– Я не еду домой на каникулы. Кажется, мы обе остаемся здесь.
Ида несколько минут переваривала эту информацию.
– Почему? И почему ты ничего раньше не сказала? И ты еще говоришь, что я уклончивая?!