Страница 169 из 191
– Водоохранные органы проверили воду, – заметила Элинор, – и сказали, что она безопасна.
– Ну и почему их вчера не было на собрании?
Элинор пожала плечами:
– Видимо, это входит в компетенцию Агентства по гигиене окружающей среды.
– А еще, – сказала Линда, подаваясь вперед и понизив голос, – полиция, по слухам, нашла семена бобовника в комнате Луизы Адлер.
Вера нахмурилась:
– Прости, но смысл этого наблюдения от меня ускользает.
– Бобовник ядовит, – сказала Труди. – Если проглотить семена, начнешь дергаться, а потом впадешь в кому и умрешь.
– Ерунда какая, – сказала Вера. – Луиза Адлер никого не травила. Врачи вполне ясно сказали, что отравлений не было.
– Плюс еще, конечно, загадка Мэтью… – начала Линда.
– Мэтью к этому никакого отношения не имел, – сказала Элинор так резко, что Линда и Труди вздрогнули.
К ее ужасу, они тут же обменялись многозначительным взглядом.
– Не вини себя, Элинор, – сказала Линда. – Он всех нас обвел вокруг пальца, не только тебя.
– Удивительно – преступник среди нас, – сказала Труди. – Вот если бы мы знали об этом раньше. От этого он только интереснее.
Вера закатила глаза.
– Все говорят, что нас закроют, – сказала Линда. – Как думаете, правда?
Элинор помрачнела еще сильнее. Она надеялась, что Вера ее подбодрит, обычно она быстро расправлялась с трагическими предсказаниями кафедры английской словесности.
Но Вера сказала:
– Скорее всего. Все признаки налицо – да и были уже многие годы. Я думаю, этот бардак окажется последней каплей.
– Мисс Кристи сделает все, чтобы мы остались на плаву, – сказала Элинор, стараясь не терять надежды.
– Ей надо научиться признавать поражение. Кто-то должен сказать ей, что игра окончена, – сказала Вера, делая последний глоток кофе. – И выдать ей стакан виски и револьвер.
Д-р Джеймс Холливелл
д-ру Джорджу Фишеру
10 ноября 1984, суббота
Факс
Джордж, если ты видел сегодняшние газеты, ты мог и сам заключить, что встреча в школе прошла так себе. Я бы взял на себя смелость сказать, что вместо выполнения заявленной отделом здравоохранения задачи – прояснить и успокоить – мы добились прямо противоположных результатов. Мы запутали и обеспокоили. Напугали и разворошили.
Я говорил Рису, что хорошо подготовлен, но оказалось, что это не так. Мы с д-ром Тиллардом выступили чудовищным комическим дуэтом. Я не подумал о том, какой может быть реакция присутствующих, не предвидел подводных камней – в общем, вел себя как Икар (то есть безнадежный идиот). Мы потом с Тиллардом вместе ехали обратно в больницу, и, кажется, его контузило еще сильнее, чем меня. Не вините себя, сказал я ему. Я и не виню, ответил он, я вас виню. Его, говорит, надо было призвать раньше, прежде чем ситуация так запуталась. Поговорите об этом с полицией и с экологической службой, посоветовал я. И с Леманом.
– Это просто конец света, – сказал он. – Невозможно лечить конверсионное расстройство, если в диагноз никто не верит.
– И что тогда станет с девочками? – спросил я.
– Так и будут болеть.
Вернувшись в больницу, пошел навестить Диану. Ее мать, как обычно, с ней. Диана вроде бы спала. На лицо очень бледная. У меня возникло мгновенное суеверное видение – она уже мертвая, лежит, холодная и бездвижная, на секционном столе.
Спросил у матери, как она сегодня. Матери кажется, что ей хуже. Она напомнила мне, что я сказал – с новым лекарством ей станет лучше. (На самом деле я сказал, что надеюсь на это.)
Сел у койки, позвал ее по имени. Реакции нет. Спросил у матери, давно ли она так. Говорит, с утра. Говорит, в последние дни она плохо спала, все время дергалась, что-то бормотала. Ей так нужно отдохнуть, сказала мать.
Проверил дыхание и пульс, потом зрачки (в норме). Слегка дотронулся до щеки пальцем, снова позвал по имени, реакции нет. Поднял ее руку, надавил на ногтевое ложе колпачком ручки. Через несколько секунд она открыла глаза и отдернула руку. То есть это не кома.
Мать сказала, что Диана часто не понимает, где она. Я ответил, что она очень нездорова (не то чтобы ценная информация). Мать снова спросила, что с ней, и я снова ничего не мог сказать. Мать спросила, умрет ли она. На это я ответить тоже не мог, хотя на самом деле, пожалуй, я знаю ответ, только от этого еще хуже.
Дж.
Д-р Джеймс Холливелл
д-ру Джорджу Фишеру
12 ноября 1984, понедельник
Факс
Дорогой Джордж,
Сегодня утром имел неприятный разговор с Рисом. Он говорит, что звонил тебе. (Как приятно знать, что Рису ты отвечаешь на первый же звонок.)
Сказал, что спросил у тебя, было ли так же невыносимо трудно работать со мной, когда ты заведовал отделением, и, по его словам, ты сказал, что да!
Ну спасибо.
Рис, стало быть, хотел от тебя совета, что со мной делать. Уверен – он упоминал недавнее недоразумение с КТ. Он про него не умолкает. Говорит, хотел спросить, как тебе удалось удержаться от убийства. Сказал, что ему не хочется меня увольнять, потому что я, в сущности, «очень приличный невролог», когда не устраиваю «непрерывный геморрой» (как неврологические, так и проктологические соображения передаю дословно). Еще добавил, что меня все равно некем заменить.
Я отметил, что формально меня может уволить только министр здравоохранения, что его не порадовало. Мы сошлись на том, что избавиться от врача, как бы он тебя ни бесил, невероятно сложно.
Короче, КТ. Не обращай внимания на то, что говорит Рис, – я не врал радиологам. Я мог намекнуть, что Рис согласен на исследование, но прямо ничего такого не говорил. Лучше просить прощения, чем разрешения и т. д.
– Так ты не просил никакого прощения! – рявкнул Рис.
В общем, КТ показало то, чего я ожидал, – выраженная кортикальная атрофия.
В ординаторской мы с Леманом вместе посмотрели сканы.
– Твою мать, – сказал Леман с типичным для него глубоким проникновением в проблему.
Джордж, мне очень надо с тобой поговорить. Я не знаю, что делать. Я тебе снова позвоню вечером, около девяти. Пожалуйста, возьми трубку – просто как бывший коллега, просто чтобы посоветоваться об умирающей девочке.
Дж.
Д-р Джеймс Холливелл
д-ру Джорджу Фишеру
13 ноября 1984, вторник
Факс
Дорогой Джордж,
Спасибо!
После нашего вчерашнего довольно скомканного разговора я назначил ей инозин пранобекс. Ты, как обычно, был полон фатализма, но у меня есть некоторая надежда.