Страница 12 из 191
– Замечательные? – переспросила Вера. – Да в основном просто дурехи. Одна надежда: кто-нибудь из совсем молодых, с непросохшим дипломом, ничего еще не понимает. Пышет энтузиазмом и при этом готова работать за гроши. Продержится тут триместр или около того, поймет, что это страшная ошибка, и сбежит в нормальную гимназию, мы глазом моргнуть не успеем.
– Да ладно, – сказала Элинор. – Это слишком уж пессимистично.
– Достаточно взглянуть на корабль, чтобы понять, что он тонет, – сказала Вера.
– Может, ее взбодрит непростая задача, – предположила Элинор.
– Не сомневаюсь, что команду «Титаника» взбодрила непростая задача, стоило им увидеть айсберг, – сказала Вера с довольно обидным призвуком сарказма.
Элинор часто казалось, что Веру она раздражает. Они жили в одном блоке уже три года, с тех пор как Памела Гаррисон, прежняя Верина соседка, к изумлению всего коллектива, вышла замуж и покинула школу. До того Элинор жила во вполне удовлетворительной отдельной комнате – правда, санузел располагался в коридоре и его приходилось делить еще с несколькими преподавательницами, но зато в комнате ей была доступна такая роскошь, как собственный чайник и электрическая плитка. Двойные блоки были побольше – с общей гостиной, санузлом и двумя отдельными спальнями, – и о них обычно все мечтали, но таких было всего три, и шанс поселиться там выпадал нечасто, потому что в целом учителя, оказавшиеся в школе Св. Анны, не относились к людям, которые пытаются найти какую-нибудь возможность улучшить свое положение, да и возможность улучшить положение им обычно на пути не попадалась.
В один прекрасный день, за завтраком, вскоре после того, как о скором отбытии Памелы Гаррисон стало известно, Вера промаршировала к столу Элинор.
– Пэм уезжает, так что в моем блоке появляется место, – сказала она. – Его, естественно, надо будет занять. Кристи ни в жизнь не оставит мне обе комнаты.
– Да, вряд ли, – согласилась Элинор, не вполне еще придя в себя после такого вмешательства в мирный процесс поглощения овсянки.
– Я подумала, может, вы захотите, – сказала Вера.
Элинор изумилась. С Верой они были знакомы неплохо – что неизбежно для постоянных сотрудников небольшой школы-интерната, – но она никогда не считала ее подругой (впрочем, если решить, что слегка опасаться подруги – это нормально, тогда да), у них никогда, как мог бы выразиться кто-нибудь из девочек, не «щелкало». Вера была на пятнадцать лет старше Элинор и не слишком походила на учительницу латыни (Элинор представляла себе, что учительница латыни должна быть педантичная и тихая – собственно, вроде нее самой). У Веры же был облик человека, видавшего виды, и бесцеремонная манера, которая больше подошла бы учительнице физкультуры – вроде тех, что мучили Элинор, когда она сама училась в школе много лет назад. Однако Вера преподавала латынь скучающим школьницам вот уже почти три десятка лет, так что удивляться нехватке деликатности, пожалуй, не приходилось. Она обожала Тацита, всячески одобряла Цезаря, а Овидия находила легкомысленным. К Катуллу она относилась со слегка неожиданной нежностью – примерно как к любимому, но непутевому племяннику.
– Лучше уж вы, – продолжила Вера, – а то Кристи мне кого-нибудь еще подсунет. Бог знает, с кем тогда придется иметь дело. С кем-то из словесниц наверняка. У меня нервов не хватит после долгого дня слушать дома, как кто-то рыдает над Вордсвортом. А вы тихая и мне особо мешать не будете.
При этих словах она с таким подозрением посмотрела на Элинор, что та инстинктивно попыталась защититься:
– Нет, не буду.
– Отлично, – сказала Вера. – Так и решим.
И зашагала прочь, оставив Элинор в полном недоумении: как все это могло решиться так молниеносно и без всякого ее участия? На следующий день мисс Кристи сообщила, что она может переместить свои пожитки в блок, как только Памела уедет. Возражать на этом этапе было бы уже странно, так что соседство с Верой Кларк стало очередным событием в жизни Элинор, которое с ней просто произошло, а не было результатом сознательного выбора.
Теперь, пытаясь разрядить атмосферу шуткой, Элинор задумчиво сказала:
– Ну, если корабль действительно тонет, нам придется с этим смириться. – И игриво добавила: – Как музыкантам на палубе «Титаника».
Элинор рассчитывала, что Вера оценит ее внимание к изначальной метафоре, но Вера, пристально на нее посмотрев, сказала:
– Время от времени, Элинор, у вас возникают какие-то прискорбные фантазии.
Элинор пристыженно умолкла.
Тем не менее в конечном счете она оказалась права: когда почти через неделю после начала триместра вакансия наконец заполнилась, это и вправду оказалось интересно.
Это был мужчина.
Первое, что подумала Элинор, увидев его (мысль пришла сама, без всякого ее участия), – быть беде.
Он был не то чтобы хорош собой, но достаточно молод, чтобы девочки оживились, – на вид лет тридцать – тридцать пять. Элинор было бы трудно определить, что именно ее беспокоит – Мэтью Лэнгфилд казался совершенно нормальным молодым человеком, не представляющим решительно никакой угрозы. Разве что его преувеличенно учительский облик вызывал легкое раздражение, как будто он специально нарядился, пытаясь соответствовать платоновскому идеалу учителя-мужчины. Вельветовые брюки, рубашка (слегка помятая), твидовый пиджак (с заплатками на локтях). Русые волосы (взъерошенные). Чисто выбрит.
Элинор смогла все это заметить, потому что обстоятельства свели их за ужином сразу после его прибытия, через несколько дней после начала триместра. На вторую смену в столовой она пришла рано, последние девочки еще только уходили после первой. В этот день она заступала на дежурство в семь вечера, так что ей надо было побыстрее управиться с ужином. Почти никто из преподавательниц еще не пришел, и Элинор устроилась в одиночестве у края одного из длинных дубовых столов, где и приступила к не очень вдохновляющей порции рыбного пирога с овощным гарниром.
Она была погружена в свои мысли и не отрывала глаз от тарелки, поэтому, когда в поле ее зрения неожиданно опустился поднос, который держали две крупные руки, она вздрогнула. Руки (в манжетах) поставили поднос с другой стороны стола.
Элинор едва успела все это смутно осознать, и тут мужской голос с неожиданной церемонностью произнес:
– Добрый вечер.
Вот это он и был.