Страница 74 из 89
Я молчу. Что я могу ей сказать? Что Швабрин меня третирует с первого дня в лагере? Что привел армян, чтобы устроить мне темную? Что я защищался? Слишком долго рассказывать… Да и она ведь всего лишь медсестра, а не директор лагеря и не милиция.
При мыслях о директоре лагеря и милиции меня начинает слегка потряхивать. Медсестра замечает это, кладет мне руку на лоб.
— Температуры нет. Да ты не трясись так, все будет хорошо. И с тобой, и со всеми остальными.
Улыбнувшись мне ласковой, почти материнской улыбкой, сестра выходит. Я остаюсь в палате один, если не считать бесчувственного Швабрина.
Я лежу, таращась в белоснежный потолок. Посещение медсестры не сильно меня успокоило. Как ни крути, а дело рук моих — вон оно, лежит на кровати, подключенное к капельнице. И я ощущаю свою вину за случившееся в большей степени, чем должен бы: ведь я не пятнадцатилетний мальчик, мне сорок два года, неужели я не мог как-то уладить эту заваруху миром?
— Ага, уладишь тут! — бурчу я, вспоминая вчерашнюю ночь. — Если бы не Колька Ларионов, вовремя приведший Владилена Львовича, я, вполне возможно, сейчас в коме бы валялся. Отпинали бы армяне за милую душу. Особенно шакал Никол.
Вдруг ручка на двери начинает шевелиться. Кто же там? Неужели Колька Ларионов — легок на помине? Нет! Ничего себе!
Я сажусь на постели. В палату входит Алиса Селезнева. Тихонько прикрывает дверь. С ужасом и явным отвращением смотрит на поверженного Анастаса.
— Привет!
Улыбаясь, Алиса подходит к моей кровати и садится на самый краешек.
— Ну, как ты?
— Да вроде неплохо, — отвечаю я. — Голова вот только…
— Денис! — перебивает она. Глаза Алисы блистают загадочным огнем. Такой огонь я видел недавно, но он исходил из глаз другой женщины — Анны Андреевны. — Денис, послушай, я все знаю! Знаю, что ты дрался со Швабриным и его, — она замялась, подбирая слово. — наемниками из-за меня. Дрался, как настоящий рыцарь!
Я смотрю на Алису не моргая, в очередной раз поражаясь ее самомнению. Ох уж мне эти девчонки! Если говорить точно, то дрался за нее как раз Швабрин, а вовсе не я. Я просто защищал себя, свою, как говорили в старину, жизнь и честь.
— Правда, что ты дрался за меня? — спрашивает она, накручивая на палец каштановую прядь.
На нашей орлятской «Сидни Суини» — короткая синяя юбочка, сверху Алиса надела светлую блузку.
— Ну, в общем, да… — мямля как подросток, отзываюсь я.
Эх, знал бы я, чего мне эта короткая фраза будет стоить! Если бы знал, то клянусь, я бы не стал ее произносить.
Алиса порывисто срывается с места и ее губы врезаются в мои губы.
Алиса Селезнева не могла и вспомнить, замечала ли она Дениса Матвеева до того, как тот прочитал басню собственного сочинения перед Сергеем Владимировичем Михалковым. Кажется, ее взгляд пробегал по нему, но надолго не задерживался. А смысл задерживаться на робком, неуверенном, закомплексованном существе, вечно как будто прячущемся и, словно таракан, ищущем возможность скрыться в какой-нибудь щели?
Алиса привыкла, что ее окружают уверенные в себе, сильные парни. Ну, или, если уж на то пошло, не сильные, но готовые стелиться перед ней, служить ей, как жрецы богини Афродиты. Матвеев был ни то, ни се — не рыцарь-защитник и не преданный раб. И поэтому для Алисы он был пустым местом.
Все изменилось в день визита в лагерь Сергея Михалкова. Алиса очень ждала этого события. Стихи она сочиняла с детства и втайне мечтала о славе Бэллы Ахмадуллиной. Иногда, когда ее никто не видел, читала у зеркала свои вирши, подражая своему кумиру. Выходило, она должна была признать, не очень.
Накануне приезда Михалкова Алиса всю ночь сочиняла стихотворение, и твердо решила прочесть его знаменитому поэту. Однако, когда дошло до дела, когда микрофон стал гулять по рядам пионеров, и самые смелые задавали Сергею Владимировичу заранее подготовленные вопросы, у Алисы душа ушла в пятки. Она сидела ни жива ни мертва, и со всей очевидностью понимала, что никогда в жизни она не осмелится сделать то, что задумала.
«Наверное, так себя чувствуют некрасивые парни, когда хотят заговорить со мной», — печально думала орлятская «Сидни Суини», с искренней завистью глядя на Олю Синявину, задающую Михалкову вопрос как заправская журналистка.
И вдруг поднялся Денис Матвеев.
«Ну, ты-то, рохля, куда», — с некоторой даже жалостью подумала Алиса.
Когда Денис заявил, что хочет прочесть Михалкову басню собственного сочинения, — то есть, исполнить то, на что у Алисы не хватило духу, — Селезнева стала смотреть на Матвеева выпучив глаза.
Басня, прочитанная Денисом, потрясла пионерку. Алиса спрятала поглубже в карман листочек со стихотворением собственного сочинения: теперь ей было просто стыдно его кому-то показывать.
В тот же день во время ужина Селезнева попристальнее пригляделась к Матвееву — и обомлела. Да ведь он настоящий красавчик! Светлые волосы, высокие острые скулы, мужественно очерченный подбородок. И Денис стал вести себя не так, как раньше. Он вдруг перестал сутулиться, перестал постоянно отводить глаза, краснеть и бормотать что-то себе под нос.
Одно только бесило Алису в Матвееве: он упрямо не обращал на нее ни малейшего внимания! Как такое вообще возможно?
Селезнева прекрасно знала, что она — красавица. Причем, в отличие от других, Алисе было известно, что она красива от кончиков волос на голове и до ногтей на ногах. У бабушки на даче стояло старинное зеркало в пол, и иногда, когда никого дома не было, Алиса любила смотреться в него, как гоголевская Оксана.
Но все изменил тот День бассейна. Еще на улице Алиса заметила на себе пристальный взгляд Дениса, и, уже достаточно опытная в идентификации подобных взглядов, сразу поняла: лед тронулся.
Алиса ощущала поразившую ее радость, но, окруженная девчонками из ненавистного четырнадцатого отряда, предпочла отвернуться от Матвеева.
Затем они оба оказались в «лягушатнике»: причем, Алиса вовсе не хитрила ради встречи с Денисом она, и правда, не умела плавать.
Селезнева ожидала, что Матвеев первый заговорит с ней, но нетерпение так жгло изнутри, что она подошла к нему первой.
— Привет! Тебя же Денис зовут?
Его поразил его взгляд: спокойный, уверенный… какой-то взрослый, что ли.
— Да, Денис, — ответил он.