Страница 65 из 89
После завтрака, спешно собирая в палатке «Колобок», — Анне Андреевне я, к стыду своему, соврал насчет готового к походу рюкзака, — думаю о том, что до конца смены было бы неплохо прожить здесь, в лесу, с этими замечательными ребятами. Свежий лесной воздух, здоровая еда, интересное общение…
В «Орленке» хорошо, даже чудесно, но… там меня ждет озлобленный до предела Анастас Швабрин, привлекший на свою сторону целый отряд кавказцев.
— А, ты здесь?
Поднимаю голову. Жорка Серебряник. Пришел собирать рюкзак: Борис и Леонид уже забрали свои вещи и, по всей видимости, навсегда, покинули палатку.
Черные глазки Серебряника так и бегают. Думаю: а не взять ли охламона за грудки, не спросить ли жестко: «Что ты видел, стервец? Признавайся!».
Забрасываю в рюкзак полотенце, затягиваю веревку. Ну, вот и все. Прощай, палатка в лесу, спасибо за гостеприимство. Закидываю «Колобок» на плечо, не удостоив Жорку лишним взглядом.
Ребята уже строятся в колонну по двое. Хочу прошмыгнуть мимо Анны Андреевны незамеченным, но какое там!
— «Собрал рюкзак»? — едко спрашивает вожатая. — Становись с Говоровой, поможешь ей идти, если что.
Склонив голову, нахожу свое место в строю. Толстушка смотрит на меня искоса, но в ее глазах нет ни капли привычного ехидства. Наверное, устала за время похода.
Последним из палатки выскакивает Серебряник — смотрите-ка, как припозднился, бедный. Шпионить за людьми по приказу Швабрина — дело нелегкое, конечно.
Рэм Иванович загоняет Жорку в строй. Ребята в последний раз проверяют лямки рюкзаков, после чего Генка Целиков, — постоянный горнист десятого отряда, — дает сигнал «в дорогу!».
И вот мы снова в пути. Лесная тропа вьется между деревьями, солнце пробивается сквозь кроны, пятнами ложится на землю. Идем бодро, но без прежнего энтузиазма. Чувствуются, что ребятам, в отличие от меня, хочется поскорее в «Орленок». Оно и понятно: обед в столовой, горячий душ и теплая, мягкая постель — дело хорошее. Я тоже был бы в полной мере этому рад, если бы не Анастас и его армяне.
Зоя Говорова, несущая практически пустой рюкзак, идет на удивление легко для своей комплекции и даже успевает поглядывать на меня. Любуется, наверное, — я давно заметил, что толстушке Денис, этот пятнадцатилетний Брэд Питт, очень нравится.
— Дениска…
Вот, начинается!
— Ну? — спрашиваю, не удостоив Говорову даже взглядом. Не нужно ей давать даже тени надежды: зачем делать бедняжке больно?
— А ты уже решил, какой номер будешь показывать на прощальном концерте?
Прощальный концерт? Еще одна новость! Как жаль, что память Дениски почти отключилась: в такие моменты чувствую себя как слепой перед включенным компьютером.
— Нет, пока не решил, — выдавливаю из себя.
Откровенно сказать, выступления на пионерских утренниках — не мой конек, тем более, сейчас, когда голова постоянно забита Швабриным и теми каверзами, что он мне готовит.
«Скорее бы в Москву! — с некоторой досадой думаю я. — Пора уже завершать орлятское детство».
Но детство не завершается. Услышав наш с Говоровой разговор, к нам тут же пристраивается Оля Синявина. Юнкорка и будущая звезда журналистики сегодня в коротких шортах и в футболке с надписью «Орленок». Стройные ноги Синявиной поцарапаны о ветки и траву.
— Я думала с Войлоковым танцевальный номер показать, но он мне все ноги оттоптал. Медведь настоящий, — сообщает Синявина, вздыхая. Взгляд ее при этом направлен на меня, и двойного толкования он не требует: все понятно, девушка нашла своего идеального партнера по танцам.
Зоя Говорова сердито сопит, но помалкивает. Оля ждет от меня чего-то, но я шагаю молча, внимательно смотря себе под ноги — зацепиться ногой об корень и полететь с рюкзаком носом в землю — милое дело. Двое из нашей группы — Колька Ларионов и длинновязый парнишка из четырнадцатого отряда — уже по разу проследовали этим курсом, вызвав недовольство вожатых и смешки товарищей-орлят.
— Денис, а ты не хочешь станцевать со мной на прощальном концерте? — спрашивает Оля.
Лицо Зои Говоровой багровеет так, что мне становится за нее страшно — не случился бы у девчонки инфаркт.
— Я танцую еще хуже, чем Войлоков, — отзываюсь я.
И на этот раз ни на йоту не вру. Танцы — это, можно сказать, моя детская травма. А, вернее сказать, подростковая.
Все случилось в далеком во всех возможных смыслах 1998 году. Страна ощутимо для всех катилась в тартарары. Зарплату матери не платили месяцами, в нашем древнем холодильнике ЗиЛ вместо мяса, рыбы и молока хранились макароны и огромные огурцы-дирижабли, которые каким-то удивительным образом не раз спасали москвичей «в дни бед народных».
Премьер-министры правительства менялись так быстро, что народ не успевал запомнить не то, что их имена, но даже лица. В воздухе носилось предчувствие беды под названием «дефолт», однако седовласый президент Ельцин, немилосердно картавя, заявил по телевизору «твердо и четко», что ни дефолта, ни девальвации не будет.
Дефолт и девальвация, конечно, случились, но немного позже, 17 августа. Тогда же на дворе стоял конец июня, и я, 16-летний выпускник одной из выхинских школ, находился в весьма унизительном и щекотливом положении: классная руководительница заявила, что все должны сдать деньги на выпускной. Точную сумму я не помню, но она была шокирующе большой для меня и для матери, уже и позабывшей, что такое зарплата.
Помню, я заявил, что не пойду на последний звонок и просто заберу свой аттестат попозже из учительской. Мать, покачав головой, вынула из шкафа одну из своих последних драгоценностей — серебряные часики «Слава», — оделась и молча вышла на улицу. Она вернулась без часиков, но с пакетом продуктов. Бросила мне на диван требуемую сумму.
— На, иди на выпускной, и не вздумай там в сторонке стоять как неприкаянный. Чтобы всех девчонок приглашал танцевать, они этого ждут.
27 июня, надев белую рубашку, темные брюки, повязав с помощью матери оставшийся от отца галстук, я отправился на выпускной. Сначала была торжественная линейка, на которой мы получили свои аттестаты. Затем всех пригласили в школьный спортзал. Войдя, я офигел: до этого мне не приходилось видеть столько разнообразной еды одновременно. Расставленные большим кругом столы ломились от бутербродов, конфет, пирожных, разноцветной газировки в пластиковых бутылках и другой подобной снеди, которая в ту пору была мечтой подростка.