Страница 52 из 89
Глава 18
Алиса напряжена, ее лицо раскраснелось, но ни на йоту не утратило очарования. Впрочем, с зеленым «Колобком» за плечами мне недосуг любоваться красотками «Звездного», которых в нашем скромном походе собралось аж три — Селезнева, Оля Синявина и, конечно, Анна Андреевна.
Рюкзак с каждым шагом как будто становится тяжелее, тонкие струйки пота скользят по моему лицу. Ребятам тоже приходится несладко: пыхтят, охают, но идут и не жалуются. Даже Зоя Говорова.
Впереди раздается восторженный визг девчонок. Мы выходим на поляну, где вовсю цветет ясенец. Красивый, зараза: нежно-розовые соцветия, похожие на орхидеи, так и манят сорвать.
— Ой, какая прелесть! — Лида Молкина тянет руку к цветку.
Владилен Львович открывает было рот, но я его опережаю.
— Не трогай! — вырывается у меня громче, чем я планировал крикнуть.
Все оборачиваются. Молкина замирает с протянутой рукой, удивленно глядя на меня.
— Это ясенец, — шмыгнув носом и подкинув рюкзак выше на плечи, говорю я. — Или дикий бадьян. Красивый, но если прикоснуться во время цветения, а потом попасть на солнце, будут страшные ожоги. Пузыри, шрамы на всю жизнь.
— Молодец! — восклицает Владилен Львович. — Как раз это я и собирался сказать Лиде. — вожатый тут же прищуривается и, как мне кажется, подозрительно, спрашивает. — Откуда знаешь?
— Читал, — отвечаю я. — В журнале «Работница».
— Молодец, — еще раз хвалит Владилен и, обращаясь ко всему отряду, говорит:
— Запомните: красивое — не всегда безопасное.
Мой взгляд падает на Алису Селезневу. Как же он прав, этот Владилен!
Лида Молкина отступает от зарослей дикого бадьяна, смотрит на меня с благодарностью и каким-то новым интересом. Рыжая, конопатая, настоящая Пеппи Длинныйчулок, но, следует признать, девчонка довольно симпатичная.
На самом деле, о ясенце я знаю не из журнала, а на собственном печальном опыте. Если бы я сейчас находился не в теле Дениски Матвеева, а в собственном, Сергея Савина, теле, то, задрав штаны, мог бы показать пятна, покрывающие мои ноги от лодыжек и примерно до колен.
Мне было семь лет. На дворе 90-й год, развал Союза на носу. Мать отвезла меня на электричке к бабушке по отцу в Московскую область город Луховицы. Погостить, поесть чего с огорода, подкрепиться. Бабушку я не очень любил — строгая женщина, и любви особой ко мне не проявляла.
Но гулять во дворе частного дома, сразу за которым находились поле и речка, очень любил. И дружок у меня в Луховицах появился — Федька Парамонов, сын местного алкаша. Федька был в общем-то добрым мальчиком, но с ехидством.
Как-то бродили мы с ним по окрестностям и набрели на поле нежно-розовых цветов.
— Нарви бабуле, — говорит Федька. — Она обрадуется!
А я в то время еще не научился распознавать Федькино ехидство. Простодушно полез в заросли, нарвал ясенца. Бабушка как увидела, руками всплеснула и принялась делать мне на ноги примочки из марганцовки. Но примочки не сильно помогли — на следующий день ноги до колен покрылись ожогами, температура повысилась, заболела голова. Меня даже в больницу забрали, но, к счастью, все обошлось.
С Федькой мне бабушка после этого строго-настрого запретила дружить, но мы все-таки тайно с ним сходились и бродили по округе. А как отец от нас с матерью ушел, то я и вовсе перестал ездить в Луховицы.
Подъём становится всё круче. Лес расступается, и мы выходим на боковой хребет. Здесь Владилен объявляет привал. Пионеры стаскивают с плеч рюкзаки, падают на траву.
— Я думал, окочурюсь на этой тропе, — с трудом разлепляя губы, бормочет оказавшийся рядом со мной Колька Ларионов. Рядом пристроилась и Оля Синявина — раскрасневшаяся, потная, утратившая всегдашнюю уверенность во взгляде.
Я прекрасно понимаю ребят: у самого внутри как будто образовалась пустыня Сахара. Не произнеся ни слова, развязываю тесемки рюкзака и вынимаю бутылку с водой. Пить! Сейчас — только пить. То же самое делают Колька, Оля и другие участники похода.
— На воду не налегать! — обламывает весь кайф Владилен Львович. — До вершины еще топать и топать. По паре глотков сделали — и довольно.
Сбив жажду, вынимаю один из бутербродов с колбасой. Принимаюсь за еду. Сделав пару укусов, в очередной раз поражаюсь сытной основательности советской еды — силы прибавляются, как в какой-нибудь компьютерной игре.
Более-менее придя в себя, я решаю оглядеться. С хребта открывается вид на море, на серебристый купол амфитеатра «Орленка», на тонущие в яркой зелени белоснежные здания лагеря. Красота невероятная.
Минут через двадцать пионеры уже так отдохнули, что несколько ребят из четырнадцатого отряда затеяли на поляне игру в чехарду. Владилен Львович это сразу же замечает:
— Привал окончен! Труба зовет!
Надеваем на плечи порядком осточертевшие «Колобки» — и в путь.
Дальше тропа петляет среди можжевельника. Воздух здесь особенный — смолистый, терпкий, бодрящий. Замечаю среди кустов тёмную хвою тисса ягодного — реликтового дерева, ровесника динозавров — мне о нем в свое время бабушка рассказывала. В голову лезут мысли о вечности, о связи времен.
Спускаемся с безымянного хребта, затем еще около трех километров пешего хода по узкой горной тропе — и вот она, гора Пляхо! Высота шестьсот восемнадцать метров — не Эверест, конечно, но для нас, изнуренных многочасовым переходом на южном солнце, подъем на Пляхо представляется покорением этой самой Джомолунгмы. Владилен Львович прекрасно это понимает и у самого подножия горы объявляет привал.
Снимаю рюкзак и присаживаюсь на траву. Особой усталости я не чувствую, но жажда мучит нестерпимо.
— Не больше трех глотков, — привычно предупреждает Владилен Львович.
Отпиваю немного воды, съедаю половинку бутерброда, затем еще — два глоточка живительной влаги.
Пионеры расположились у подножия Пляхо полукругом. Разговорчики и шутки давно смолкли — видно, что ребята держатся на морально-волевых. Гоша Караскин уже не хорохорится, не требует похода на гору Индюк: тяжело дышит и с мрачным усердием вытирает залитые потом очки. Лишь вожатые, кажется, не сильно устали: собрались в кружок и живо обсуждают погоду. По прогнозу день будет ясным, а ночь — теплая и без осадков. Людмила Егоровна, ссылаясь на народные приметы, предрекает ночью грозу, но другие вожатые с ней не соглашаются.