Страница 35 из 89
— Бывал, — говорю. — С матерью в музей ездили.
— Достоевского?
— Ага.
— Мы с родителями тоже там были.
Я хочу спросить, кем работают ее родители, но проглатываю вопрос, — у меня нет цели дружить с Синявиной, и, тем более, я не хочу, чтобы девчонка в меня втрескалась. Потом проблем не оберешься, а у меня в СССР свои цели.
Отворачиваюсь к окну, но Оля намека не понимает.
— Денис, а когда начнем репортаж писать?
— Завтра в библиотеке, — отвечаю. — Но ты уже можешь начать.
Оля достает блокнот. Пару минут сидит, кусая острыми белыми зубами карандаш. Вздыхает и прячет свою канцелярию в сумку — понятно, не идет пока работа.
Некоторое время едем молча. За окном проплывают знакомые уже пейзажи: то море, то горы, то опрятные домики придорожных поселков.
Стараюсь думать о том, кто живет в этих домиках, но невольно прокручиваю в голове события дня. Встреча с ветеранами — это было невероятно! Меня, испорченного пришельца из 21 века, проняло до глубины души. И одновременно — стычка с тем гопником в гаражах. Хороший контраст: герои, которые защищали страну, и паразиты, которые в этой стране иногда встречаются. СССР — он разный. И чем дальше, тем, очевидно, больше различных граней я буду видеть.
В салоне начинается какая-то движуха. Вожатые — наша Анна Андреевна и высокая костлявая девица из «Стремительного» — поднимаются со своих мест, идут в конец автобуса, долго там возятся, а затем начинают что-то раздавать пионерам. Что они раздают, становится понятно сразу.
— Еда!
— Наконец-то!
С последним воплем я полностью солидарен — наконец-то. Под ложечкой давно и основательно сосет: почти целый день на двух пирожках и пирожном. Пора, в самом деле, подкрепиться. Интересно, что там несут вожатые?
— Держи, Денис, — Анна Андреевна протягивает мне небольшой сверток, затем еще один, точно такой же. — А это Оле передай.
Вожатые следуют дальше, наделяя пищей оголодавших «орлят». Но что же там? Разворачиваю лоснящуюся от жира бумагу, и тут же мне в нос ударяет запах мяса. Рот мгновенно наполняется слюной. Вот она, товарищи! Советская колбаса. С салом. Значит, любительская.
Колбаса зажата между двумя кусками «бородинского». Все по-простому, ничего лишнего. И не надо больше ничего.
Кусаю. Мама дорогая! То, что я ел в 2026 году — это что было вообще? Что за продукт? Кто вообще мог назвать его колбасой? Вот она, колбаса!
Закрываю глаза, пытаясь осознать этот вкус. Он не навязчиво-яркий, как у знакомого мне продукта. Вкус советской колбасы — насыщенный, плотный и какой-то… деловитый что ли. Не могу объяснить. Это нужно пробовать! В этой колбасе ты сразу чувствуешь — вот оно мясо, вот оно — сало. И легкий привкус какой-то пряности. Кардамон, что ли.
Доедаю бутерброд, сминаю бумажку. В желудке разливается сытость — настоящая, основательная. А ведь бутер-то был совсем небольшой.
— Бумажки давайте.
Костлявая вожатая из «Стремительного» протягивает мне ведерко. Бросаю бумажку. То же самое делает Оля.
— Ребята, кто хочет пить, подходим сюда! — громко сообщает Анна Андреевна.
Пионеры тянутся в конец салона, где наша вожатая наделяет их живительной влагой.
— Ну, Денис, ты идешь? — нетерпеливо спрашивает Оля.
— Угу.
Поднимаюсь со своего места. Покачиваясь и опираясь на бока кресел, на которых сидят пионеры, направляюсь к Анне Андреевне.
Вожатая сидит на заднем кресле, держа в руках большой термос и пластиковый раскладной стаканчик.
— Держи стакан!
Беру в руки стакан, протягиваю ей. Анна начинает наливать питье из термоса. Вожатая так близко, она так красива, что ею невозможно не любоваться.
Анна заканчивает наливать мне напиток и поднимает голову. Я отвожу взгляд слишком поздно. Идеальные по рисунку строгие скулы вожатой розовеют.
— Ну, пей, раз пришел, — говорит она излишне строго для того, чтобы я поверил в ее строгость.
Одним долгим глотком осушаю стакан. В нем — яблочный сок.
— Спасибо, Анна Андреевна, — протягиваю ей стакан.
Вожатая принимает посуду, касаясь пальцем моей руки. Случайно ли это? Не знаю.
— Дениска, ты как слон на водопое, — раздается позади голос Синявиной. — Долго еще? Попил — и иди. Я тоже хочу.
Пропускаю Олю в проходе и возвращаюсь на свое место. Анна взволновала мое подростковое, слабое сердце, и чтобы угомонить его, смотрю в окно, за которым мелькают деревья, спускающиеся со склонов будто горцы в зеленых папахах. Слева, за горами — Краснодар, а если ехать прямо, за Туапсе, то попадешь в Сочи, Сухуми, в Тбилиси. Можно и в Чечню, если есть желание.
Возвращается Синявина. Спокойно поднимаюсь (волнения как ни бывало) и пропускаю ее к окну. Как раз с возвышенности открывается великолепный вид. Потемневшее к вечеру море озарено все еще высоким, но уже заалевшим солнцем. Геленджикская бухта, Геленджик. Треть пути позади.
— Красиво, правда? — спрашивает Оля.
Я киваю. Мои прежние глаза видели много чудных закатов — в Турции, в Таиланде, во Вьетнаме, — но этот скромный закат над Геленджикской бухтой мне почему-то нравится больше.
Ребята устали. Многие спят, откинув головы на подголовники, или прикорнув на плечо товарища. После Геленджика начинает позевывать и Синявина. Наконец, не выдерживает и, свесив голову на грудь, засыпает. Копна светлых волос закрывает ее лицо.
Какое-то время я смотрю в окно через плечо Ольги, думая о своем. Творческие амбиции у меня были с раннего детства. В шесть лет начал писать, мечтал стать писателем. В подростковом возрасте к писательской мечте прибавилась еще одна фантазия — кино. Я захотел стать актером, режиссером или, на худой конец, сценаристом. Смотрел массу фильмов, даже книжки какие-то по этой теме почитывал.
Думал поступать во ВГИК, но мать отговорила — боялась, не поступлю, заберут в армию. В результате поступил в педагогический, стал историком. Но ведь и актером в конце концов стал, правда, совсем не таким, как мечталось. Работал, что называется, не лицом, а совсем другим местом.
Но вот мне снова пятнадцать, у меня есть шанс попытаться стать кем угодно, тем более, с теми знаниями и умениями, которыми обладаю.
Отворачиваюсь от окна в сторону салона, отыскиваю глазами Анну Андреевну. Спит, подперев голову рукой. Хороша, ничего не скажешь! Вот она, натуральная красота советской девушки! Никакой косметики, и, уж тем более, никакого силикона.