Страница 99 из 102
Он замолчал, переводя дух. В его глазах горело самое искреннее, самое неподдельное восхищение. Он видел во мне не того, кто его вырубил и связал, а благородного страдальца, взявшего грех на душу ради его же блага.
У меня свело скулы. По рукам пробежала знакомая дрожь — та самая, что предшествует короткому, мощному удару в челюсть. Мгновенно просчитал траекторию, силу, точку соприкосновения… и с нечеловеческим усилием сдержался. Вырубить его сейчас означало только одно — он проснётся с ещё большим убеждением в моей «героической решительности».
— Рад, что ты… всё правильно понял, Фредерик, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как улыбка на моём лице больше похожа на оскал.
Элинор фыркнула, прикрыв рот ладонью, но в её глазах читалось явное облегчение. Пока этот идиот восхищается, он хотя бы не пытается встать и обнять меня как брата по оружию. Это уже победа.
А тем временем в голове всё медленно, с громким щелчком, встало на свои места. Как пазл, собранный пьяным, но гениальным маньяком.
День рождения Ризеля. Отсюда всё и пошло. Нужно было отметить... Отметили мать его...
Придурок ди Мартино. Сам напросился. Оскорбил не того человека. Моя реакция была... рефлекторной. Как отмахиваться от комара. Только с последствиями.
Трактир и Фредерик. Неизбежное стечение обстоятельств. Пришлось принимать управленческое решение — вырубить источник проблем. Эффективно, хоть и неэлегантно... Хотя в моем вчерашнем состоянии, во мне элегантности было сколько, столько же в мёртвой корове.
Кузница. Логичное убежище (не очень логическое, но в пьяном бреду казалось даже очень). И тут... да, тут было интереснее.
И тут память, будто прорвав плотину, выдала последний, самый важный кусок.
Ночь. Душно. Я выполз на крыльцо подышать, чтобы не задохнуться в комнате, где храпели привязанный к стулу Фредерик и тихо сопела Эли. И столкнулся с ней. С Марианной.
Она не испугалась. Смотрела на меня в лунном свете широкими глазами.
«Ты же тот самый, правда?» — прошептала она. — «Мститель из газет. Тот, кто... убирает мусор. Который всем мешает жить.»
Я не стал отрицать. Зачем? Она уже всё знала. Не по слухам — по глазам. По тому, как я связал Фредерика. По тому, как говорил с ней раньше.
«Я чувствую... я в безопасности с тобой,» — сказала она, и это не было благодарностью. Это была констатация факта, зеркальная моей собственной. Потом небольшой разговор между нами... И потом... её губы потянулись к моим. А дальше ночь...
Я ухмыльнулся, вернувшись в настоящее. К связанному Фредерику, к уставшей Элинор, к запаху похмелья и старого дерева.
Ну что ж. Картина ясна.
— Что будем делать с ди Мартино? — повторила Элинор, глядя на меня.
Я медленно выдохнул и посмотрел перед собой.
— Ничего, — сказал я ровным, почти будничным тоном. Голосом, который я использовал в прошлой жизни, отчитываясь о выполненной работе. — Абсолютно ничего.
Она приподняла бровь, не понимая.
— Но он же… после того как ты…
— Если он умён, — мягко, но твёрдо перебил я её, — то поймёт, что некоторые битвы лучше проиграть один раз, чем начинать войну, которую нельзя выиграть. Он залижет раны и будет ненавидеть меня молча. Это лучший для всех исход.
Я встретился с её взглядом и постарался, чтобы в моих глазах не читалось ничего, кроме усталой уверенности. Никакого льда. Никакой пустоты. Только брат, успокаивающий сестру.
— А если он окажется глупее, чем я думаю… — я слегка пожал плечами, сделав вид, что раздумываю над досадной, но мелкой бытовой проблемой. — …ну, тогда мне придётся как-то убедить его изменить мнение. Более… настойчиво. Но до этого, надеюсь, не дойдёт.
Элинор задумалась, изучая моё лицо. Она искала ложь, тревогу, злость — но находила лишь привычную для брата сдержанную усталость. Она кивнула, на время успокоенная. Моя ложь во спасение сработала.
Внутри же всё было ясно. Если он рыпнётся… что ж. Он просто однажды не проснётся. А все подумают, что его настигло божье возмездие или несчастный случай. Мне не привыкать. Но эти мысли остались запертыми за непроницаемой стеной. Её наивный мир был в безопасности.
— Теперь главная проблема вот она, — сказал я, меняя тему и указывая подбородком на Фредерика, который, судя по выражению лица, всё это время мысленно слагал оду в честь «мудрого и милосердного разрешения конфликта».
Что с этим благородным… грузом делать будем?