Страница 26 из 40
Илья уже, к счастью, застегнул и рубашку, и ремень на брюках. В таком классическом стиле он выглядит элегантно. Я невольно задерживаю на нем взгляд, любуясь его сильным профилем и уверенной осанкой.
Пора ехать. Илья подает мне пальто, и мы выходим из дома. На улице нас ждет его машина, сверкающая в свете утренних солнечных лучей. Он открывает для меня дверь, и я сажусь в салон, вдыхая аромат дорогой кожи и свежести.
Всю дорогу я испытываю лёгкое чувство неловкости.
Может, не стоило соглашаться на поездку?
Мы всё время ссоримся с Коршуновым, у нас нормальных разговоров было — по пальцам одной руки пересчитать можно.
А всё остальное время либо у меня к нему претензии, либо у него ко мне.
С другой стороны, я же сама решила дать шанс этому вынужденному браку. А теперь хочу сдаться, даже не попробовав?
Нет уж, это не в моём стиле.
Я упрямо смотрю в окно, стараясь не встречаться взглядом с Коршуновым.
Пейзаж за стеклом — размытая зелено-коричневая полоса, однообразная и скучная, как и наши перепалки. Кажется, даже деревья качают головами, сочувствуя моей участи.
— Ты опять насупилась, — ворчит Коршунов. — Будто я тебя силком тащу. Если не хочешь ехать в ресторан, так и скажи.
Я вздыхаю. Вот, пожалуйста, очередная претензия.
— Я не насупилась. Я задумалась, — отвечаю я, стараясь сохранить спокойный тон. — И никто меня силком не тащит. Я сама решила поехать.
Он хмыкает, что-то бормочет себе под нос. Я отворачиваюсь к окну.
Да, я сама решила. Решила дать шанс этому абсурдному плану, этой нелепой затее.
Позволила надежде на благоприятный исход прорасти корнями глубоко в сердце.
А теперь вдруг боюсь чего-то.
Быть может, того, что начинаю чувствовать к этому мужчине?
Определённо. Мне просто страшно от того, что я теряю контроль над собственными чувствами. И ситуация на кухне — тому подтверждение.
В ресторане нас встречают по высшему разряду, проводят к самому уютному столику.
Официант принимает заказ, и у нас появляется время пообщаться.
Только о чём говорить?
— Знаешь, — начинаю разговор первой.
И откуда столько смелости беру — ума не приложу.
— В детстве я мечтала рано выйти замуж. Мне казалось, что это здорово — любящий муж, семья. Я смотрела на родителей и видела пример самой искренней любви. А потом поняла, что мои мечты слишком инфантильны и наивны.
— Что случилось с твоей матерью? — заинтересованно спрашивает мужчина.
— Несчастный случай, — пожимаю плечами. — Отец никогда не посвящал меня в подробности. А ты.. вырос с отцом? Которого не стало..
Мне кажется, мы затронули серьёзную и опасную тему, совершенно не подходящую для завтрака.
Но Коршунов неожиданно открыто отвечает на мои вопросы.
— С бабкой. Я вырос с бабкой. Отец позже меня забрал, а мать.. — небрежно машет рукой.
Видно, что ему неприятно говорить об этом.
— Ну, бабушка — это тоже хорошо. Моя бабушка кормила меня в детстве клубникой, пока никто не видел. Правда, потом ей влетало от мамы, когда у меня на по.. — запинаюсь, — в общем, когда у меня сыпь появлялась от ягод. Но это не из вредности, она меня очень любила.
Илья тепло, но как-то при этом грустно улыбается в ответ.
— Моя бабка не была такой, — хмурится, будто не хочет вспоминать прошлое. — Бабушка считала меня наказанием, понимаешь? Лишним ртом. Незавидная судьба для пожилой женщины на самом деле — воспитывать внуков от непутёвых детей. Помимо меня у неё жили ещё мои двоюродные брат и сестра. Я рос, как сорняк, сам по себе. Она кормила меня объедками и тыкала пальцем, когда я смел просить добавки. Говорила, что я прожорливый паразит, высасывающий из нее последние силы.
Илья замолкает и отворачивается к окну, за которым неспешно проплывают дорогие автомобили.
А я не знаю, что сказать. Любые слова кажутся пустыми и банальными, словно дешевая бижутерия рядом с настоящими бриллиантами боли.
И я позволяю себе сделать это. Я беру его руку, большую и сильную, и крепко сжимаю ее.
А Коршунов смотрит на меня с благодарностью, словно я подарила ему кислород.
— Однажды, на новый год, — продолжает он после паузы, — все дети получили подарки. Кто-то — машинку, кто-то — куклу. А мне досталась пустая коробка из-под обуви. Бабушка сказала, что это мне за то, что я плохо себя вел. Я помню, как сидел в углу, прижимая эту коробку к груди, и плакал. Не потому, что не получил подарок, а потому, что понял — я абсолютно один в этом мире.