Страница 6 из 54
6
Я едва успела моргнуть, как Нинель вцепилась в мою руку.
— Быстрее! — прошипела она, таща меня за собой через двор. — Пока папа не передумал!
Она так меня тянула, что я даже споткнулась о подол собственной юбки. Старой, застиранной до серости, с оторванным краем, который я зашивала нитками наспех.
Сердце в волнении колотилось от одного только слова «передумал». Но я старалась не подавать виду.
Мы пересекли двор. Поместье оказалось гораздо больше, чем я видела снаружи. Светлый камень стен отливал тёплым золотистым оттенком под послеполуденным солнцем, высокие окна с тяжёлыми рамами, кованые балконы.
Всё чисто, аккуратно, строго. Ни одной лишней детали, ни одного сухого листа на дорожке.
Никакой показной роскоши. Ни позолоты, ни статуй, ни фонтанов с золотыми рыбками. Но каждая деталь о кричала о достатке.
— Сначала самое важное! — торжественно объявила Нинель и резко свернула к небольшому боковому крылу, почти скрытому за плющом.
— Самое важное — это еда? — с надеждой спросила я. Желудок уже второй день сводило от голода, и запах свежего хлеба, доносившийся откуда-то из глубины дома, сводил с ума.
— Нет! Люцифер! Папочка его не любит. Говорит, что это грызущая пакость. Но он просто ревнует.
— К кому? — машинально спросила я, всё ещё пытаясь переварить, что «самое важное» — это не горячий суп.
— Ко мне, конечно, — ответила она с абсолютной уверенностью восьмилетнего ребёнка.
Я подавилась смешком.
Мы вошли в небольшую комнату, больше похожую на старую кладовую: низкий потолок, полки с банками варенья и сушёными травами. В углу стоял аккуратный деревянный ящик, явно из-под вина. Он был застелен мягкой фланелью. Из-под края ткани выглядывала крошечная серая мордочка.
Мышонок.
Настоящий.
Маленький, дрожащий, с огромными чёрными бусинками-глазами, которые блестели в полумраке, как мокрые камешки. Усы шевелились, принюхиваясь к новому запаху.
— Это Люцифер, — прошептала Нинель с таким благоговением, будто представляла святого.
— Он… крошечный, — тихо сказала я, опускаясь на корточки.
Мышонок осторожно высунул розовый носик, принюхался. Его бока вздымались часто-часто, как будто сердце вот-вот выскочит.
— Я нашла его зимой, — продолжила Нинель шёпотом. — Он замерзал. Прямо у стены, под снегом. Папа сказал, что природа разберётся сама. А я сказала, что природа — это я.
Я присела ниже, почти касаясь подбородком колен.
— И папа разрешил его оставить? — спросила я, хотя уже догадывалась, что она скажет. Девочка так много жаловалась на нелюбовь папы к этому существу, что ответ был очевиден.
— Нет. Сказал, что в доме не будет «демонов в шерсти». А я всё равно принесла.
— Ты его спасла, — сказала я тихо, поражаясь ее упертости и храбрости.
— Конечно. Он же живой. А папа... Он просто боится, — вдруг добавила Нинель почти шёпотом, глядя в ящик.
— Чего?
— Что я заболею и исчезну. Мыши же переносчики всяких болезней. Так папа горовит.
— А куда ты можешь исчезнуть? — спросила я нахмурившись и не очень понимая о чём это она.
— Не знаю, — пожала плечиками Нинель. — Но мама исчезла.
Я не нашлась, что ответить на это. Значит мама у Нинель умерла. Ну или просто уехала и отец придумал ей такую сказку. В любом случае, очень жаль стало малышку и понятно желание найти няню для ребенка.
Я осторожно провела пальцем по краю ящика. Мышонок вздрогнул, но не убежал.
— Люцифер — хороший, — сказала я мягко. — И мы его никому не отдадим.
Нинель просияла. Её лицо осветилось так, будто внутри зажгли фонарь.
— Я знала! Что ты примешь его.
Она звонко рассмеялась
— Пойдём! Теперь я покажу тебе твою комнату!
Мы поднялись по широкой парадной лестнице. Коридоры были просторными, полы устланы толстыми коврами, заглушавшими шаги. На стенах много картин. Батальные сцены с драконами и копьями, строгие портреты мужчин в мундирах.
И только один женский портрет. Молодая женщина с мягкими винного цвета локонами и добрыми, чуть печальными глазами. Я отвела взгляд. Слишком сильно Нинель была похожа на нее...
Моя комната оказалась… хоромами.
Большая кровать с тяжёлым балдахином тёмно-зелёного бархата, окно от пола до потолка, выходящее в сад, где уже начинали желтеть листья. Письменный стол из тёмного дерева, шкаф с резными дверцами, кувшин с водой, в котором плавали лепестки роз, даже отдельная ширма с вышитыми драконами для переодевания.
Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться.
— Это… для меня?
— Конечно. Ты же теперь моя няня. И ты будешь жить рядом со мной! — Нинель гордо указала на соседнюю дверь. — Если папа будет меня воспитывать, ты услышишь.
— И часто он тебя воспитывает?
— Всегда, — ответила она с деловой уверенностью.
Я прошла внутрь комнаты. Провела рукой по покрывалу, пахнущему лавандой.
Не лавка в трактире с вонью пива и чужого пота. Не повозка, где ты спишь, прижавшись к стенке, чтобы не свалиться на ухабах. Не холодный чердак, где крысы шуршат в двух пальцах от лица.
Настоящая кровать...
— Переодевайся, приведи себя в порядок, — распорядилась Нинель уже совсем по-взрослому. — Обед через час. Папа не любит опоздания.
— Он вообще что-нибудь любит? — пробормотала я, не оборачиваясь.
— Меня, — уверенно ответила она.
И убежала, хлопнув дверью.
Я медленно выдохнула и села на край кровати.
Матрас мягко прогнулся подо мной.
— Просто на минутку, — прошептала я сама себе.
Вторые сутки в пути. Без нормального сна. С постоянной оглядкой через плечо. С ощущением, что в любой момент чья-то рука может схватить за ворот.
Я прилегла и мир исчез...
Всё вокруг — лёд.
Чёрные колонны, обвитые толстым слоем инея, уходят вверх, теряясь в сером, непроницаемом тумане.
Пол под босыми ступнями прозрачный, как застывшее озеро глубиной в сотни метров. Сквозь него видна тьма. Бездонная, шевелящаяся, живая. Там, внизу, иногда мелькают огромные, сгорбленные тени, с горящими глазами. Они смотрят вверх. На меня.
Холод проникает не снаружи. Он рождается внутри. В самих венах.
Это не просто мороз — это моя собственная кровь, замедляющаяся, густеющая, превращающаяся в ледяную реку.
Каждый вдох обжигает лёгкие, каждый выдох оставляет в воздухе белый пар, который тут же оседает инеем на ресницах.
Я стою в центре ледяного храма Севера.
В том самом, куда дочерям ледяных драконов никогда не позволяли входить одним.