Страница 42 из 54
27
Наверное, именно так люди и становятся счастливыми.
Не сразу. А незаметно. День за днём.
Когда однажды вдруг понимаешь, что давно перестал считать дни, перестал ждать, когда всё наконец наладится, и просто начал жить.
Мадлен уехала. Громко и демонстративно.
С обиженно вздёрнутым подбородком, тремя тяжело груженными экипажами сундуков и таким выражением лица, будто её не выпроводили из чужого дома, а торжественно изгнали из собственного королевства под звуки труб и барабанов.
Она даже не пыталась скрыть свою ярость. Шла по двору, высоко подняв голову, словно каждый шаг должен был оставить глубокий след в памяти всех присутствующих.
Я даже честно попыталась испытать угрызения совести.
Минуты на две.
Не получилось.
Потому что в доме впервые стало… спокойно.
Словно кто-то наконец распахнул все окна после долгой, душной зимы и впустил внутрь свежий, прохладный воздух. Даже слуги стали улыбаться чаще, ходить легче, разговаривать громче. Тяжёлая, напряжённая атмосфера, которую Мадлен несла с собой, словно тяжёлый, удушающий парфюм, наконец рассеялась.
А Нинель вообще летала по дому счастливым солнечным лучиком. Звонко смеялась, носилась по коридорам, таскала меня за руку то в сад, то в конюшню, то обратно в детскую, будто боялась, что если остановится хоть на секунду, то счастье может исчезнуть.
И в эти дни Максимус почти не уезжал.
Какие-то важные бумаги привозили прямо в поместье, офицеры сами являлись с докладами, гонцы сменяли друг друга у ворот, а генерал лишь ненадолго исчезал в своём кабинете и снова возвращался к нам.
Каждое утро начиналось одинаково.
— Мария-а-а! — звонкий, полный жизни голос разносился по коридору.
Дверь моей спальни распахивалась без всякого стука, и в комнату влетал маленький вихрь в ночной рубашке и растрёпанных косах.
— Просыпайся! Мы всё проспали!
— Нинель… сейчас только семь утра… — хрипло бормотала я, пряча лицо в подушку.
— Именно!
— Это аргумент?
— Конечно! Самое время для приключений!
Я обречённо стонала в подушку, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются в улыбке.
— Дай мне ещё пять минут…
— Нет!
— Две?
— Нет!
— Одну?
— Хорошо.
Через десять секунд.
— Мария!
— Ты обещала минуту!
— Она прошла.
— Прошло десять секунд!
— Я быстро считала.
Мы завтракали втроём.
Нинель обязательно рассказывала десяток невероятных, ярких историй, которые рождались в её голове каждое утро с неиссякаемой детской энергией.
Как Люцифер опять украл сыр из кухни и спрятал его в своём ящике под старым шарфом.
Как белки объявили настоящую войну воронам за лучшее дерево в саду.
Как одно облако сегодня особенно похоже на пузатого, важного дракона, который только что плотно поел и теперь лениво лежит на спине, переваривая добычу.
Максимус слушал. Невозмутимо пил кофе, делая вид, что это совершенно не важно, хотя в уголках его губ иногда проскальзывала едва заметная отцовская улыбка.
После завтрака мы уходили гулять.
В сад. К озеру. Или в лес.
Или просто бродили по огромному поместью, наслаждаясь тишиной и свободой, которую наконец-то почувствовали все трое.
Нинель собирала ромашки и одуванчики, бегая по высокой, мягкой траве.
Я плела ей венки, сидя на тёплой земле и наслаждаясь солнцем.
Максимус сначала заявлял с привычной военной прямотой и лёгким ворчанием, что генерал драконов подобными «женскими глупостями» заниматься не станет. Стоял в стороне, скрестив мощные руки на груди, с суровым выражением лица, словно наблюдал за учениями новобранцев.
Через пять минут уже сидел на траве рядом с нами.
И совершенно серьёзно, с сосредоточенным видом опытного стратега пытался понять, почему венок у него постоянно разваливается на части.
— Потому что ты слишком сильно затягиваешь, — смеялась я. — Это же венок, а не военная крепость, генерал.
— Привычка, — бурчал он, не сдаваясь.
— Очень заметно.
Нинель смеялась так громко и заразительно, что распугивала всех птиц вокруг, а её звонкий смех эхом разносился по саду, заставляя даже самых строгих слуг улыбаться.
Иногда мы устраивали пикники.
На том самом озере, из-за которого ещё недавно я была уверена, что меня отсюда выгонят в первый же день.
Теперь же я сидела босиком на тёплой, прогретой солнцем траве, ела сладкий пирог и слушала, как Нинель с визгом носится вдоль берега, брызгаясь водой и пугая уток.
И украдкой, почти украдкой, смотрела на мужчину напротив.
Максимус снимал сапоги, закатывал штаны до колен, заходил в воду и стоял там, как настоящий воин, осматривающий поле боя.
Вечерами мы собирались в гостиной.
Разжигали камин, и тяжёлые поленья начинали потрескивать, наполняя комнату тёплым, живым светом и запахом смолы. Нинель, как маленькая хозяйка, забиралась между нами на широкий диван, обязательно притаскивая с собой Люцифера. Мышь важно сидела у неё на плече, словно тоже участвовала в семейном совете, и её крошечные усы подрагивали от удовольствия.
Я читала сказки вслух. Мой голос звучал мягко, чуть приглушённо, пока не начинал уставать. Тогда книгу брал Максимус.
Удивительно…
Такой огромный, такой суровый и такой невероятно спокойный, когда рассказывал дочери истории про маленьких драконов. Его низкий, чуть хрипловатый голос, привыкший отдавать приказы, вдруг становился тёплым и глубоким.
Нинель всегда засыпала раньше конца сказки.
Её голова медленно съезжала к нему на плечо. Он даже не замечал. Продолжал читать, только свободной рукой осторожно поправлял дочери волосы, убирал прядь с лица, проводил грубыми пальцами по щеке с такой бережностью, будто держал самое дорогое сокровище на свете.
И каждый раз в такие минуты я понимала с тихой, щемящей ясностью: каким бы грозным генералом ни был Максимус… Для одной маленькой девочки он прежде всего был папой.
Самым лучшим, надёжным и настоящим.
Когда Нинель засыпала окончательно, служанка тихо уносила её наверх. Дом становился тихим, почти торжественным. Мы оставались вдвоём.
Иногда просто сидели у камина, глядя на огонь.
Иногда выходили в сад, где ночной воздух был прохладным и сладким от цветов.
Или часами разговаривали обо всём на свете.
О книгах, далёких путешествиях, смешных случаях из детства.
О том, как я якобы росла в маленьком северном городке.