Страница 25 из 54
Я вышла из гостиной, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле.
Но… почему-то уже не только от страха...
Горячая вода помогла немного прийти в себя.
Я долго сидела в глубокой ванне, обхватив колени руками, и смотрела, как по поверхности воды медленно скользят бледно-лиловые лепестки лаванды. Пар поднимался густыми мягкими клубами, запах был успокаивающим.
Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставало лицо Максимуса. И почему я так много думаю о нем?!
Переодевшись и приведя себя в порядок я вышла в коридор.
До лестницы оставалось всего ничего, когда я заметила тёплый золотистый свет, падающий из приоткрытой двери комнаты Нинель. И остановилась.
Потому что услышала голос Максимуса.
Тихий, совсем не такой, как обычно.
— Ты всё ещё злишься на меня, маленькая? — спросил он мягко.
— Немножко, — буркнула Нинель всё ещё обиженно.
Я невольно улыбнулась, прижавшись плечом к стене.
— Это уже прогресс, — хмыкнул Максимус. В его голосе проскользнула едва заметная тёплая ирония.
Послышался тихий шорох, наверное, он сел на край кровати.
— Я не хотел, чтобы тебе было плохо, Нинель. Правда.
— Тогда зачем ты пускаешь сюда тётю Мадлен? — голосок малышки звенел от обиды. — Она меня не любит. Она только притворяется.
— Потому что… — Максимус медленно, устало выдохнул. — Я не справляюсь один, солнышко. Я всё время на службе, — продолжал он тихо. — Потом бумаги до глубокой ночи. Потом военный совет. Потом опять служба. А ты растешь. Тебе нужна женщина рядом. Та, которая сможет…
Нинель засопела, явно сдерживая слёзы.
— Мне мама нужна. Моя мама.
У меня сжалось сердце так сильно, что стало трудно дышать.
За дверью тоже стало тихо. Почти невыносимо тихо.
Потом Максимус заговорил снова. Очень спокойно. Но голос всё равно был хриплым, надтреснутым, будто каждое слово давалось ему с трудом.
— Я знаю, малыш.
Нинель шмыгнула носом.
— А Мадлен плохая.
— Я понял, — ответил он после короткой паузы.
— Правда понял?
— Да.
Я резко отвернулась от двери.
Потому что почему-то стало неловко.
Будто я случайно увидела что-то слишком личное, что не предназначалось для чужих глаз.
Максимус не плохой отец.
Он просто… потерянный мужчина, который боится сделать ещё хуже.