Страница 79 из 89
Тут же перед глазами встала фигурка совсем юной служанки, сидевшей с ними в ту злополучную ночь и которую вскоре отослала Фэнсянь. Теперь ему казалось, что это была именно Мэймэй. Порой он, чтобы ее поразвлечь, играл с девочкой в го, а она, не умея толком ходить, неуклюже расставляла камни на доске. Но когда ей удавался хороший ход, Лакан хвалил ее, и она неизменно смущалась.
– Посланник некой знатной особы оставил вас здесь. Ох, до чего же ужасный вид! Никак не пойму, вы то ли весь красный, то ли синий… – посетовала Мэймэй, вглядываясь в него.
В Малахитовом чертоге она одна впускала господина Лакана в свои покои и была к нему благожелательна – остальные неугодного гостя гнали. Всякий раз, когда бы он ни наведывался в сей «дом цветов», его настойчиво сопровождали прямиком в комнаты Мэймэй.
– Я и сам удивлен, что так вышло, – стал оправдываться перед знакомицей господин Лакан.
Ошибка его была в том, что он, наблюдая, с какой жадностью драгоценная дочь осушает чаши, отчего-то решил, что вино в них не слишком крепкое. А ведь сам он пить никогда не умел. Чуть только пригубит – и горло обожжет огнем.
Завидев подле ложа кувшин с водой, Лакан схватил его и жадно припал к горлышку губами, даже не удосужившись разыскать чашу и отлить в нее немного. Но едва он сделал несколько глотков, как рот будто ошпарило горечью. Оторвавшись от кувшина, он невольно сплюнул, хотя поступать так непозволительно.
– Что это за гадость?! – вскричал он.
– Маомао готовила, – прикрыв уста рукавом, ответствовала барышня Мэймэй. Казалось, она прячет лукавую улыбку.
То было действенное средство от похмелья, но Маомао как бы в издевку налила его целый кувшин и оставила вместо воды у ложа. Подавив смешок, Мэймэй, к своему удивлению, обнаружила, что чудак-стратег, заслышав имя дочери, расплылся в блаженной ухмылке, и никакая горечь его больше не трогала.
Напившись, он снова перевел взгляд на прикроватный столик и обнаружил, что рядом с кувшином стоит ларец из тунгового дерева.
– Это же…
Некогда он отправил его дочери вместе с письмом, в шутку сообщив, что это трофей, который он добыл на войне.
Господин Лакан потянулся за ларцом, снял с него крышку и увидел высушенную розу. Он и не подозревал, что увядший цветок можно сохранить в целости, да еще так, чтобы ни один лепесток не опал. Вместе с тем ему вспомнилась совсем маленькая девочка, нежная, словно ростки кислицы, известной в народе также как «кошачьи лапки».
После своего исчезновения на три года господин Лакан еще не раз стучался в двери Малахитового чертога, но хозяйка неизменно била и прогоняла его.
«Прочь отсюда! Нет здесь никакого ребенка!» – кричала она и охаживала его со всех сторон метлой.
Ох и страшна старушка в гневе…
Однажды после такой взбучки он сел на землю в переулке, прислонившись спиной к стене павильона. Кровь струилась у него по виску. Вдруг он заметил, как неподалеку какая-то маленькая девочка рвет травку. У стены росли до боли знакомые побеги с желтыми цветами. Придя в себя, он спросил у малютки, зачем она рвет цветы.
«На лекарство», – коротко бросила та.
Взглянув на нее, господин Лакан отчего-то увидел не привычный белый камешек го, а угрюмое детское личико с нахмуренными бровями.
Схватив травки обеими ручками, девочка сорвала их и побежала к какому-то мужчине, который едва ковылял, словно старик. Поглядев на него, Лакан увидел не черный камешек го, а знакомую фигуру из сёги, причем не пешку и не коня, а самую старшую и мощную – «дракона».
Только теперь, спустя многие годы, он догадался, кто раскрыл то письмо и кошель от Фэнсянь в его отсутствие. То был его дядя Ломэнь, некогда изгнанный из дворца императорских жен и с тех пор бесследно пропавший из его жизни. А малютку, нарвавшую кошачьих лапок, звали Маомао. Она вечно ходила, точно цыпленок за курочкой, за дядей Ломэнем.
Очнувшись от воспоминаний, господин Лакан вытащил из-за пазухи изрядно потрепанный кошель, который всегда держал при себе. В нем покоились завернутые в бумагу две «веточки».
Когда Маомао играла с ним, он заметил, что переставляет фигуры она неловко. Поначалу он списал это на то, что она почти не знает сёги и многое ей непривычно. Но позже догадался: все это время она нарочно играла лишь левой рукой. Его взгляд упал на ее алые ноготки, и Лакан не упустил из виду, что мизинчик у Маомао искривлен, как будто подрублен.
Лакан ясно понимал: Маомао вправе ненавидеть его всей душой. За годы он совершил множество непростительных ошибок, но все равно отчаянно желал быть со своей дочерью. Жизнь среди черных и белых камней го и фигур сёги ему вконец опротивела. Подгоняемый жгучим желанием, он отобрал у отца главенство в семье, изгнал младшего единокровного брата и усыновил племянника.
Свыше десяти лет он вел трудные переговоры с хозяйкой Малахитового чертога, не забывая выплачивать долг за тот ущерб, что нанес своим поступком. Старуха спросила с него вдвое больше необходимого, и он охотно на это пошел. Лишь когда он отдал все требуемое серебро, его пустили на порог и проводили в покои барышни Мэймэй – единственной, кто принимал его. Быть может, она взяла заботу о нем в благодарность за давние уроки игры в цумэ-сёги.
Долгие-долгие годы господин Лакан жил одним лишь желанием воссоединиться с дочерью, оставшейся после Фэнсянь. Но беда в том, что он совершенно не понимал чужие чувства, отчего всякий его поступок оборачивался против него самого.
Спрятав кошель за пазуху, господин Лакан подумал: «Может, стоит на время отвязаться от нее?»
Впрочем, оставить дочь насовсем он при всем желании не мог, пусть даже иные сочтут его притязания излишними. Тем более с недавних пор возле Маомао ошивается тот юнец, который пуще других раздражал господина Лакана. На его взгляд, сей евнух чрезмерно с ней волен. И во время игры аж трижды клал ей руку на плечо! С другой стороны, его драгоценная дочь то и дело спихивала ее, отчего наглый юнец скрипел от досады зубами, и это безмерно забавляло Лакана.
«Что бы придумать ему в отместку?» – спросил себя он и в несколько глотков осушил кувшин с горьким зельем. Сколь бы противным оно ни было, кувшин приготовила Маомао, его драгоценная дочь!
Но как бы господин Лакан ни размышлял, чем уязвить высокопоставленного евнуха, а ничего дельного в голову не приходило. И он решил на время отложить этот вопрос. Уж лучше озаботиться тем, как бы стряхнуть с прекрасного цветка назойливого жука.