Страница 33 из 85
Тем временем лекарь разжег угли и поставил на жаровню решетку. Маомао руками разделила каждый гриб на несколько частей и выложила для жарки. Пока кусочки шипели и подрумянивались, она нарезала судати, который очень кстати, проходя мимо, стянула из ближайшего плодового сада.
Когда грибы слегка поджарились и по хранилищу поплыл узнаваемый яркий аромат, Маомао сняла приготовленное с жаровни, выложила на тарелки, посолила и сбрызнула соком судати.
Ее невольных соучастников дважды уговаривать не пришлось – они тут же похватали тарелки и радостно набили рты, так что, вне всяких сомнений, о ее проступке уже никому не расскажут. Терпеливо дождавшись, когда они распробуют жареные грибы, Маомао и сама потянулась к тарелке.
Пока все трое насыщались, лекарь-самозванец болтал без умолку, что было для него вполне естественно. Преимущественно он хвалил Маомао на все лады:
– А ведь эта девочка во всем меня выручает! Не только мази готовит, но и все другое отварить и смешать умеет! Любое лекарство знает!
– О-о, похвально! – с восторгом откликнулся его гость.
Самозванец говорил о Маомао почти как о собственной дочери, что смущало и несколько сбивало с толку. Слушая его похвалу, она невольно вспомнила об отце и принялась гадать, как он там, справляется ли. Не забывает поесть? Не обманули ли с оплатой?
Размышляя о своем, она не сразу уловила, когда лекарь-самозванец (для него это было тоже естественно) принялся нести чепуху:
– Думаю, ей под силу приготовить любое лекарство!
Опешив, Маомао не успела его одернуть и что-либо возразить, а потому их гость вполне поверил в сказанное и, подавшись вперед, с жаром подхватил:
– Любое, говоришь?!
– Конечно! – с гордостью подтвердил лекарь.
«Не зря его кличут самозванцем», – досадовала про себя Маомао.
Незнакомый евнух резко обернулся и перевел на нее взгляд, в котором читалась какая-то тягота…
– А ты можешь… приготовить лекарство от проклятия? – снова побледнев, спросил он, потирая покрасневшую руку.
* * *
И незнакомый евнух повел свой рассказ…
Дело было позапрошлым вечером. Последним поручением, впрочем, как и всегда, стали уборка и вывоз мусора. Его собирали со всех уголков дворца императорских жен, сваливали в телеги и везли в западную часть угодий, где все сжигали в огромной яме. Обычно после захода солнца воспрещалось разводить огонь, но в тот день ветер стих, воздух был влажен, и евнух-рассказчик, решив, что беды не будет, дал позволение сжечь собранное куда позже обычного.
Подчиненные один за другим сбрасывали в яму мусор, и чтобы они скорее управились, евнух тоже решил присоединиться к ним. Вдруг его глаза выхватили нечто необычное. То было женское платье. Ткань – необычайно добротная, пусть и не шелк. Как ни посмотри, такое жалко предавать огню. Подхватив платье, евнух некоторое время мучительно раздумывал, что же с ним делать, пока не приметил, что им обмотаны несколько деревянных дощечек для письма, а рукава у него сильно обуглены.
Евнух так и не понял, зачем дурно обошлись с хорошим платьем, да и работать надо было, а не ломать голову, поэтому он принялся подбирать с земли упавшие дощечки и кидать одну за другой в огонь, что горел в яме.
* * *
– Вы говорите, что всего-то бросили дощечки в яму, после чего пламя взметнулось с необычайной силой и окрасилось в жуткий цвет? – переспросила Маомао.
– Все так, – подтвердил евнух и, припоминая случившееся, содрогнулся от нахлынувшего страха.
– Каким цветом оно было? Красным, фиолетовым и синим? – уточнила она.
– Верно.
Маомао кивнула. Она уже поняла, на чем основаны небылицы, которые утром пересказывала Сяолань.
«Надо же, – удивилась она в своих мыслях. – Слухи и до нас долетели, хотя дело было в западной части императорского дворца…»
Говорят, сплетни дев-чиновников разлетаются быстрее, чем бегает Вэйто, и Маомао считала, что в этом есть доля правды.
– На мне теперь проклятие той наложницы, что сгорела в пожаре! Нельзя было разжигать огонь ночью! За это… вот что с рукой!
Подумав немного, Маомао согласилась с тем, что странное покраснение на руке и вправду появилось после той злополучной ночи и странного пламени. И пока она размышляла над подробностями этого дела, несчастный евнух, весь бледный от ужаса, умоляюще заглядывал ей в глаза, будто она единственная способна спасти его и надеяться больше не на кого.
– Милая девушка, пощади! Молю, приготовь мне лекарство от проклятия!
– Такого не бывает, – обрубила его мольбы Маомао и, поднявшись с места, отправилась в хранилище трав.
Пошуршав по ящичкам, немного погодя она вернулась с какими-то порошками и обломком дощечки, которые принялась выкладывать на стол. Лекарь и пострадавший евнух в полном смятении наблюдали за ней, то и дело переглядываясь.
– Вот такой был цвет? – спросила Маомао, поднося дощечку к углям.
Та живо занялась, и Маомао ловко бросила в горящий конец какой-то порошок, набранный мерной ложечкой – оранжевые язычки пламени тут же стали багряными.
– Или такой? – следом она сбросила с ложечки другой порошок – пламя стало переливаться синевато-зеленым.
– Можно и такой сделать, – под конец она сыпанула на дощечку приправу, которой они сдобрили грибы, – огонь сделался ярко-желтым.
Оба евнуха вытаращили глаза.
– Что за колдовство, милая! – изумленно вскричал лекарь-самозванец.
– Никакое это не колдовство. То же самое можно увидеть, когда в небо запускают фейерверки. Огонь меняет цвет в зависимости от того, что в нем горит, – спокойно объяснила Маомао.
Однажды в «дом цветов», где она росла, явился мужчина, зарабатывающий на жизнь изготовлением фейерверков. Обычно тайны этого тонкого ремесла не выходят за пределы мастерских, но в спальне девушки для утех этот господин выбалтывал все до последнего. Ему и невдомек было, что в соседней комнате проснулась одна любопытная девочка и удачно его подслушала.
– Тогда… что с моей рукой? Разве не проклятие? – потирая ее, удивился евнух.
Прежде ответа Маомао выставила перед ним белый порошок.
– Если прикоснуться к нему, может выступить сыпь. Скорее всего, дощечки, что вы бросили в огонь, вдобавок покрыли лаком. Как бы то ни было, у вас чрезвычайно чувствительная кожа.
– А ведь и правда… – устало выдохнул евнух и, сев на место, весь как-то обмяк, словно не тело у него, а мешок с костями. На его лице изумление мешалось с облегчением.