Развод с драконом, или Пропавшая императрица [без эпилога

Глава 25

Я постаралась сама себя успокоить, головой понимая, что человек опять же элементарно мог отойти по нужде. Но тогда почему мне так тревожно?

Может, потому что боюсь находиться одна?

Я поплавала ещё немного, то и дело поглядывая на берег, на котором по-прежнему не было никого. Только кони пощипывали траву, до которой могли дотянуться, находясь на привязи, и одиноко горящий костёр с дичью на палке.

Запах палёного пера сменился на запах горелой кожи. Птица на костре явно подгорала.

Не выдержав, я доплыла до берега, вышла и сбросила несчастную подгорающую тушку с костра, толкнув сооружение из палок, которое сделал Торн для запекания птицы.

Чтобы не быть застигнутой охранником в таком виде, в котором я находилась сейчас — с прилипшей мокрой сорочкой к телу — я поспешила к камышам. Спрятавшись за ними, быстро сняла с себя мокрую ткань, отжала длинные мокрые волосы и надела сухое платье.

Я вернулась к костру. Он уже затухал. От подгоревшей птицы, лежащей на траве, тоже до сих пор исходил дымок.

Я оглянулась по сторонам, а охранника до сих пор нигде не было.

Я решила, что лошадям нужна вода, судя по тому, как они тянули шеи в сторону озера и раздували ноздри. Отвязала их и подвела к водоёму.

Животные, зайдя в воду по колено, начали жадно пить. И тут наконец-то появился Торн! Лицо у него почему-то было недовольным.

Ногами он начал загребать в костёр песок и затаптывать его. На подгоревшую птицу, которая уже остыла, он даже не обратил внимания.

Он свистнул своему коню, тот послушно вышел из воды, за ним потянулся и мой конь.

— Собираемся в путь, — коротко бросил мне наёмник, даже не взглянув.

Я растерянно посмотрела на несчастную горелую птицу, которую, получается, убили зря, даже не съели, и пошла собирать свои сумки, чтобы водрузить их на лошадь.

Задать элементарный вопрос Торну: «где он был?» я не решилась. Уж очень суровым было у него лицо. Странное поведение.

Для себя я опять решила не заморачиваться по этому поводу, ведь сейчас для меня он единственный защитник, а работу свою он выполняет хорошо.

Как только доберёмся до места, распрощаюсь с ним с чистой совестью и буду думать, как спасти Лию. Мне до сих пор не верилось в слова Торна, что она выберется сама.

Почему он так решил?

Да, она ловкая, умная, но она всё-таки слабая девушка. А Торн — сильный мужчина, опытный воин, и даже он не решился вернуться за ней. Так как же она тогда спасётся?

Мы двинулись в путь. С первых же минут между нами повисло молчание.

Торн ехал впереди, я чуть позади, и ни разу за всё время он не обернулся, не сказал ни слова, даже не подал голоса, чтобы хотя бы предупредить о низко нависшей ветке.

Я смотрела на его широкую спину, на то, как уверенно он сидит в седле, и чувствовала, что между нами выросла невидимая стена. Она и раньше была, но сейчас она особенно чувствовалась.

Лес постепенно расступался, уступая место холмистым лугам, покрытым высокой, уже начинающей желтеть травой. Поймала себя на мысли, что в другой, прошлой жизни, я бы залюбовалась такой красотой. Но сейчас мне было не до этого.

Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял меня вздрагивать и вглядываться в лесную кромку. Торн же ехал так, будто вокруг была пустота, будто он вообще забыл о моём существовании.

Мы останавливались дважды. Первый раз — у небольшого ручья. Торн молча спрыгнул с коня, подвёл его к воде и, пока животное утоляло жажду, сам отошёл в сторону, сел на валун и достал из сумки сухарь.

Я тоже напоила своего коня и достала свои припасы — те самые булочки, которые дала мне Лия перед побегом, откусила маленький кусочек. Во рту пересохло, еда казалась безвкусной, но моя питьевая вода, что была со мной в бутылке, закончилась. Попросить у Торна воду из его запасов, я не решалась.

Я украдкой смотрела на него. Он размачивал сухарь в кружке с водой и ел медленно, глядя куда-то вдаль, на луга, что уходили к самому горизонту. Лицо его было хмурым, брови сведены к переносице.

Что же случилось? Почему он так переменился? Ведь раньше, в первый день пути, он хоть и был суров, но всё же разговаривал со мной, отвечал на вопросы.

Я хотела спросить, открыла рот, но так и не смогла. А он по-прежнему ни разу не взглянул в мою сторону. Будто меня здесь нет. Будто я пустое место.

Я проглотила обиду вместе с последним куском булки и молча пошла к ручью, подальше от того места, где пили кони, чтобы напиться самой и набрать воды в бутыль.

Второй привал случился уже под вечер, когда солнце начало клониться к закату и окрасило небо в густые розовые тона.

Мы выехали к небольшому озеру, окружённому ивами. Торн спешился, разрешил коням напиться, а сам отошёл к ближайшему дереву, прислонился к стволу и закрыл глаза.

Я поняла, что он не спит — слишком напряжённой была его поза, слишком плотно сжаты челюсти, но подойти и заговорить не решалась. Я сидела на берегу, обхватив колени руками, и смотрела на воду.

Как же хотелось искупаться! После утомительной поездки меня снова тянуло к воде неведомой силой. Но я не посмела.

Я боялась повторить ту сцену у костра, когда Торн вернулся таким. Я не понимала, что тогда произошло, но после того момента точно всё изменилось.

И за дичью он больше не уходил. Он даже не глядел в сторону леса. Кормил коней, проверял подковы, правил сёдла, по-прежнему не обращая на меня внимания. Будто это был совсем другой человек.

Я снова и снова прокручивала в голове то утро у озера. Что же случилось там, пока я была в воде? Куда он отходил? И почему вернулся таким? Может, он встретил кого-то? Может, узнал что-то, что заставило его смотреть на меня иначе? Страх шевельнулся где-то в груди.

Я вдруг с острой отчётливостью поняла, что совсем ничего не знаю об этом человеке. Он — наёмник, выполняет работу за плату. И всё!

Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Нельзя. Нельзя сейчас сомневаться. Он мой единственный шанс.

Но сердце всё равно колотилось тревожно, когда мы снова сели на коней и продолжили путь в полной тишине.

Мы ехали долго. Солнце уже почти село, когда впереди, в низине, показались огни.

Деревня! Настоящая деревня, с людьми, с теплом, с возможностью переночевать под крышей, а не под открытым небом, вздрагивая от каждого ночного шороха.