Страница 80 из 115
– Как говорила бабушка, за одной страшной смертью вторую подобную не видать, – я поёжилась. – Мы называем ношт живым камнем – пока он способен отзываться на наговоры и впитывать силу. Теряя эту способность, он становится мёртвым. Я читала, что если камень погибает, то умирает и сила, которая в нём хранилась. Но останки этой силы извлечь из ношта никому из ремесленников не удалось – это до сих пор предположение, основанное на наблюдениях. А за одной смертью вторую не видно.
– На каких именно наблюдениях? – въедливо уточнил Бреннар.
И Горюша завозился под курткой и зашипел: да, на каких?
– Самый известный случай: один ремесленник, создавая амулет, отвлёкся, и в мастерскую забежал его ребёнок и начудил. Получилось нечто особенное. Мастер из интереса извлёк из заготовки силу, но из ношта вышло лишь то, что вкладывал он. Чудо ребёнка осталось в умершем камне и не поддавалось ни повторному извлечению, ни распознаванию, ни ощущению. Сколько мастер ни старался, перед ним лежал обычный мёртвый ношт.
– И камни или то, что в них обитало, защищались... – задумчиво заметил сосед.
– От ремесленных наговоров прямого действия точно, – я стянула на плечах куртку. – От другой силы – не знаю. Я смогла взломать защиту только наговорами отложенного действия. Вероятно, такова задумка творца.
– И всё-таки, Маля, живой в трущобах камень или мёртвый?
– Не знаю, Бреннар, – я устало поморщилась. – Не знаю. С одной стороны, живой ношт не умеет защищаться, с другой – он вобрал в себя мои первые пробные наговоры. Это какое-то новое чудо Сергорода... и обитающего в нём духа. Которое за три-четыре часа не изучишь. У меня всё. Завтра с утра перечитаю отчёт, подумаю...
– Спасибо за работу, – сосед улыбнулся. – Дальше мы сами. Не ждите силда Кремена, у него сейчас очень много дел. Когда он освободится, Горюша проведёт его в дом так же, как меня.
Змей радостно пискнул: да, последние ночные часы он наконец-то проведёт не в одиночестве, а за интересным делом.
Я невольно оглянулась на опытные столы: конечно, ни одного камня для изучения мне не оставят. И хорошо, что мою мастерскую вычистят... и жаль немного. Такое интересное и уникальное чудо – когда ещё выпадет шанс поработать с подобным... Но никакие клятвы не пустят меня дальше порога, через который я едва-едва перешагнула. Дальше начинается территория смотрителей Небытия, и мне, непосвящённой, там делать нечего.
– На столе остались черновики, – я встала, – а Горюша, если надо, покажет, на какие справочники мы опирались. Кухня в вашем распоряжении. Горюша – тоже. И пожалуйста, используйте или посох, или перчатки – в шкафу их полно, как и запасных фартуков с необходимой защитой. Материал «штормового» ношта толком не изучен и с подвохом. Не рискуйте.
Бреннар бросил на меня страдальческий взгляд и призвал посох.
Я в последний раз посмотрела на дерево. Угрюмо чернел перекрученный ствол. Клонилась к полу тяжёлая тёмная крона. Хищно искрили острые корни и ветки. Между ними метались огоньки, и по стенам расползались десятки кривых подвижных теней. И Горюша уже вертелся поблизости, изучая дерево с опасливым любопытством.
Что же ты за чудо такое?.. Жаль, я не узнаю о тебе больше, чем сейчас...
Отвернувшись, я быстро собрала свои вещи – кинула в сумку пустую коробку, кружку, справочник для идей, – и поспешила из мастерской (пока не придумала повод остаться). Но на пороге, когда я уже открыла дверь, меня окликнули.
– Маля!
– Да? – я обернулась с затаённой надеждой, но увы.
Бреннар поднял произвольно открытый справочник:
– Это же не ваш почерк.
– Не мой, – подтвердила я.
И ничего не случилось. Никакой предупредительной головной боли не последовало.
– Небытие не только утепляющие наговоры уничтожило, но и колпак молчания подточило, – сосед закрыл книгу и подмигнул: – Действуйте. Доброй ночи.
Я кивнула и вышла из мастерской в мрачный коридор, заполненный сырым холодом, золотыми светильниками и десятками безликих теней.
Доверие – самая хрупкая в мире материя и самое сложное в создании чудо. Его так же сложно сотворить, как легко разрушить. Тайя мне доверяет. Что случится, если сдать её в руки смотрителей? Не навредит ли это её и без того неполноценной душе?
Как бы с ней поговорить... и не вспугнуть? Похоже, времени у нас в обрез. Если смотрители в ближайшие дни вычистят трущобы... не разозлят ли они этим неизвестного творца? Не зашевелится ли он ещё активнее, чем прежде? А если зашевелится... хватит ли у смотрителей сил защитить город? И, кстати говоря, меня.
Ладно, я не самый умный в этом мире человек. Без меня разберутся. Я своё дело сделала. Пора вернуться к отцовским бумагам и решить вопрос с Тайей. Остальное (пока) второстепенно.
Выбравшись из подвала, я первым делом утеплилась наговорами, заварила себе огромную кружку горячего чая, достала очередную коробку конфет и, закутавшись в смотрительский плащ, отправилась на веранду. Во-первых, теперь надо постоянно наблюдать за розой. А во-вторых, хотелось на воздух – да, столь же холодный, как в подвале, но свежий. Десять минут подышать, подумать, распланировать...
На улице от пыльцы было белым-бело – словно с неба крупными хлопьями падал сияющий снег, замирая в воздухе. Я повесила сумку на спинку стула, села и несколько минут просто поглощала конфеты, грелась чаем и бездумно смотрела в мерцающую ночь. Так тихо... Как перед бурей?
Не растревожили ли мы в трущобах то, с чем никому не справиться? Не зря ли я вернула домой отцовский сундучок?
Видимо, в какой-то момент я, отогревшись, задремала. А может, всё случилось наяву – просто слишком быстро для человеческого восприятия. Реальность вдруг выцвела – и без того тусклая, она разом лишилась всех красок, кроме чёрно-белых. Стала выпуклой – даже рисунок на коробке конфет померещился объёмным. Острой – казалось, коснись чашки и порежешься. До жути чужой. Чужеродной.
Мёртвой.
Пыльца вспыхнула десятками светляков. В окне мелькнула незнакомая кособокая фигура в сером плаще. В дверь глухо и раздражённо стукнули. А следом через Горюшу я увидела яркую картинку: силд Кремен ступил на порог подвальной мастерской, беспокойно осмотрелся, прищурился на потолок...