Негоциант

— Иван Андреевич, — окликнул Баранов сходни. — Вы там были. Долго они на волосок от смерти висели?

Сукин спустился, снял шляпу и ответил, гад, абсолютно честно:

— Три баты против девяти. Если бы я на четверть часа опоздал — искали бы вёсла, Ваше превосходительство! — и уже мне, тише: — Ваше сиятельство, я вам ещё на палубе сказал и повторю: себя можно потратить умнее!

Особенно приятно это слышать от мужика, который накануне таранил форштевнем чужую лодку. Вот кто бы говорил!

А потом сквозь толпу пробился Архипыч. Старик шёл на меня, как ледокол, и лицо у него было такое, что промышленные и бабы расступались. Я приготовился к обычному набору: непотребства, Господь накажет, лишат наследства.

— Батюшка Фёдор Иванович! — Он остановился в трёх шагах и вдруг перекрестился. — Ну что же это, а? Что же ты, батюшка граф, чад своих хочешь без отца оставить?

— Каких таких чад? — не понял я.

И вот тут стало тихо. Снаружи-то как раз орали, таскали груз и лаяли собаки. Тихо стало у меня в голове, будто выдернули провод.

Архипыч моргнул. Открыл рот. Закрыл. Оглянулся куда-то мне за спину с видом мужика, который только что уронил чужую тайну на камни и теперь глядит, как она катится.

Я обернулся — и увидел, что Моана с Теей стояли шагах в десяти, рядышком, и обе смотрели на меня.

— Так, — сказал я. — Детей. Множественное число. Я правильно услышал?

Тея — та, что помладше и обычно первой лезет в любую свару, — вдруг покраснела и уставилась в гальку. А Моана шагнула вперёд, взяла меня за руку и молча положила мою ладонь себе на живот. Ничего там ещё через парку не ощущалось, срок не настолько велик. Но смысл жеста понятен насквозь!

Я перевёл взгляд на Тею, и та кивнула, не поднимая глаз. А дальше… я сам от себя такого не ожидал. В девяносто седьмом при известии о наезде на собственный склад, первым моей реакцией был вопрос: «Застрахован ли товар?»

А теперь вот стоял на берегу и не мог выдавить ни звука.

— Обе? — выговорил я, наконец.

— Обе! — подтвердила Моана.

— Погодите! — мозг, наконец, включился, но поехал, как всегда, не в ту сторону. — А когда? То есть — сколько уже? Я же в ноябре уходил на…

Договорить мне не дали. Архипыч возмущённо заблеял:

— Батюшка Фёдор Иванович, ты что, совсем времени счёт потерял? В ноябре уходил, сейчас март… Почитай, половину срока относили!

Тея подняла, наконец, глаза, и в них было столько разного, что я бросил сверяться с календарём. Моана убрала мою руку со своего живота с таким видом, будто возвращала товар в лавку.

— Он снова считает! — сказала она Тее.

— Он всегда так! — отозвалась та.

— Всё, всё! — Я поднял ладони. — Прекратил. Хотя вообще-то, думать и считать — это моя работа!

Архипыч, окончательно перестав чувствовать вину, немедленно взял командование на себя.

— Батюшка, так ведь пелёнок нету! — объявил он на всю пристань. — Ни пелёнок, ни свивальников, ни люльки! А крестить кто будет, я спрашиваю? Отца Гедеона надо с Кодьяка звать! И кормить их обеих надо не как попало, а мясом да рыбой, а не юколой этой вашей собачьей!

Кто-то в толпе заржал. Другие, кажется, уже побежали разносить новость. Я стоял между двумя женщинами, которые молчали и глядели каждая в свою сторону, и медленно осознавал, что триумфальное возвращение отменяется по причине куда более серьёзной.

Потом я сгрёб их в охапку. Тея пискнула и попыталась вывернуться, Моана стояла как каменная, а я обнимал обеих и в голове зрело понимание одной очень простой вещи.

Мешок с кварцем валялся где-то в углу, про него я вообще вспомнил только к вечеру. Другие нашлись дела, более важные. И только за полночь, когда они обе заснули, а я сидел у печи, вернулся к той самой мысли.

Раньше я рисковал своей шкурой, Принадлежала она только мне, так что я без колебаний и сомнений ставил её на кон, без разницы — в девяносто третьем, в Пномпене или вот в этой протоке между девятью батами.

Интересами других я мог спокойно пренебрегать. А теперь у моего риска появились наследники. И, что характерно, могли появиться вдовы.

Клятв давать не стал — не тот я человек, да и понимал, что совсем от рисков уйти не смогу. Но одну поправку на будущее внёс: цену теперь придётся считать иначе!

Утром меня срочно пригласили к Баранову. Спал я часа три, соображал соответственно, и по дороге поймал себя на арифметике вовсе не про тендеры с медью. Прикидывал, сколько мне стукнет, когда двое малолетних начнут задавать вопросы.

В горнице у Баранова горели свечи, хотя за окном было уже светло: правитель по такому случаю всегда велел их жечь, чтобы видно было — совещание, а не простые посиделки. Планёрка, в общем! За столом сидели Кусков с бумагами, Сукин со шляпой на коленях и сам Александр Андреевич.

— Ну-с, — сказал он. — Раз уж вы вернулись живым, давайте поговорим о деле. Обсудим, что у нас за зиму сделалось.

И понеслось…

Начали с соли. Рассол теперь пропускают через дополнительную фильтрацию, и соль пошла белее прежней — горчинка осталась, но солить рыбу она не мешает. Поставили ещё две купели. К весеннему ходу подготовились так, как в прошлом году и не снилось.

— Ну, красота же, — сказал я.

— Оно так, — согласился Баранов. — Только у купелей людей нет.

Ледники. Старые расширили, выкопали два новых, места под лёд и рыбу теперь вдвое против прежнего.

— Вот это дело!

— Дело, — кивнул Баранов. — Только лёд возить некому, заготовили меньше половины.

Бараки. Поставили три новых, теперь поселение вместит куда больше народу, чем прежде.

— Замечательно, чёрт возьми!

— Угу. А новым людям нужны жильё, дрова и харч. Чтобы лес валить, рубить дрова, охотиться и рыбачить — тоже нужны люди!

Те-е-ек-с-с. Я начал понимать, куда он клонит, и происходящее нравилось мне всё меньше.

— Малая печь работает, — доложил Кусков, не поднимая головы от бумаг. — Мастер бронзу уже льёт исправно, посуду простую, кольца, пряжки. Просится пробовать чугун.

— Так пусть пробует!

— Отчего не пробовать, — Кусков, наконец, поднял голову. — Печь-то мы поставили, Ваше сиятельство. А она жрёт уголь, как свинья помои. Жгут его углежоги — их у нас двое. Дрова под них валят лесорубы, снятые со стройки. Возить некому вовсе, всех возчиков мы поставили на лёд. Выходит, на одну печь надо человек восемь, а лишних у нас нет ни единого.