Негоциант

Уоткинс вылез из шлюпки, отряхнул сюртук, шагнул вперёд и произнёс фразу, которую заучивал две недели с голоса Моаны и Теи, а потом повторял про себя всю дорогу от Ситки.

— Я от русского графа, у которого две красивые жены.

Произношение вышло чудовищное. Смысл, судя по всему, тоже получился несколько иной, чем задумывалось. Камеамеа некоторое время молча разглядывал то его, то мокрого Тома с доской, а потом вдруг захохотал, откинув голову, громко, от души, и вслед за ним заржал весь берег.

Уоткинс покраснел до ушей, но соображения не потерял. Кажется, дипломатия свернула куда-то не туда, поэтому он использовал вторую заученную формулу:

— Кабри, переводить!

Смех оборвался не сразу. Но имя подействовало: король сказал что-то через плечо, и в толпе засуетились. Кабри явился минут через десять — тощий француз с татуированной половиной лица, босой, в набедренной повязке и старой матросской куртке на голое тело. При дворе он жил не первый месяц, по-гавайски объяснялся уже сносно, а по-английски не знал ни слова.

Получилась цепочка, почти как в игре «эстафета»[1]: Уоткинс говорил своё второму помощнику, который кое-как разбирался во французском. Помощник, потея, перекладывал это на язык, который считал французским. Кабри морщился, переспрашивал и передавал королю. Ответ шёл тем же путём обратно.

Одна фраза ходила туда и сюда по четверти часа. Как и положено в этой весёлой игре, «подарок русского графа» на середине пути превратился в «товар русского начальника». Уоткинсу дважды пришлось начинать всё сначала. Размеры показывали руками. Цену перепутали трижды.

Камеамеа веселился всё больше. Уоткинс, наконец, спросил напрямую, отчего бы не позвать мистера Янга, который говорит на обоих языках.

Ответ короля Кабри передал коротко, а помощник перевёл так:

— Переводчик у его величества есть. Он-то нас и отправил ждать.

Тогда Уоткинс велел принести доски. Все три положили на песок перед королём, и окружающие зацокали языками, одобряя выделку: дерево было выбелено, выглажено и промаслено, контуры доски оканчивались ровной, без единого задира кромкой.

— Скажите его величеству так: прошлой весной, когда русский корабль стоял здесь, его величество говорил с графом Толстым и дал графу своё королевское дерево — хилли-вилли — чтобы тот сделал из него доски. Граф уговор исполнил, вот они! Он их не продаёт и не меняет, просто возвращает королю работу из королевского дерева.

Пока это ползло по цепочке, Уоткинс снял шляпу и поклонился. Камеамеа перестал улыбаться. Он присел на корточки — легко, без всякой королевской постановки, — провёл ладонью по доске от носа к корме, перевернул, посмотрел на просвет вдоль кромки. Потом сказал одно слово, которое за ним повторили человек тридцать.

— Он говорит: русский помнит, — доложил помощник, сверившись с Кабри дважды. — Говорит, белые обещают много, а привозят редко.

Дальше пошло легче. Уоткинс велел принести с ялика бочонок, воду, сахар и корзину местных кислых плодов, выменянных на пригоршню гвоздей, и приготовил пунш ровно так, как учил граф. Дико-графский, как его окрестили на Ситке.

Камеамеа попробовал, цокнул языком и допил кружку до дна, после чего велел позвать жён. Вскоре они явились — числом больше, чем Уоткинс успел сосчитать. После второй раздачи переводческая цепочка расстроилась окончательно: объяснялись уже руками, но выходило ничуть не хуже.

Вот тогда он, как учил Толстой, достал свёрток с женьшенем, развернул холстину, показал корни — сухие, узловатые, похожие на человечков, — и объяснил, что везёт этот товар в Китай, где богатые китайцы платят за него серебром по весу, потому что корень возвращает силу, гонит старость и лечит мужскую слабость.

На словах про мужскую слабость жёны Камеамеа захихикали. Смеялись они долго и с явным знанием предмета, что это подействовало на короля сильнее любого перевода. Он взял корень, повертел, понюхал и задал вопрос, из которого Уоткинс понял одну интонацию.

Половину корней пришлось отдать сразу. Остальное капитан отстоял, сославшись на Кантон. И только, когда доски лежали у ног короля, пунш был выпит, а женьшень принят, Уоткинс сказал, что всё это, собственно, мелочи, главный подарок графа остался на корабле.

Переводческая цепочка не справилась, запнувшись на середине.

— Лёд, — повторил Уоткинс. — Вода, ставшая камнем. Её привезли с далёкого севера. Камень холодный. Он тает обратно в воду.

Кабри переспросил трижды. Камеамеа не поверил. Уоткинс попросил об одном: пусть его величество отойдёт с жёнами в тень, под навес, и пусть при этом будет как можно меньше посторонних. Граф на Ситке был твёрд: купцам и англичанам льда не показывать вовсе.

Блок принесли в холстине и рогоже, обложенный мхом, — небольшой, с голову ребёнка, оплывший, гладкий, с матовым голубоватым нутром.

Когда холстину развернули, Камеамеа протянул руку, коснулся подарка и отдёрнул её раньше, чем сообразил, что делает. Потом протянул снова и осторожно коснулся пальцем. Ещё через четверть минуты решился, приложился всей пятернёй и держал долго, глядя куда-то мимо.

Одна из жён потрогала, лизнула палец и вскрикнула, другая присела и потрогала блок щекой.

Начались восторженные вскрики, пораженные диковинкой придворные восторженно обменивались впечатлениями от невиданного чуда. Люди впервые увидели зиму, которой в их мире не бывало.

— Скажите, что на корабле льда много. Это подарок графа Толстого, но принимать его надо быстро, иначе подарок… исчезнет.

К вечеру двести человек рыли яму в тени рощи, выстилали её пальмовым листом, мхом и циновками. Уоткинс объяснял через тройной перевод: на солнце не держать, яму без нужды не открывать, талую воду не выливать. Часть льда израсходовалась сразу, отправившись в кружки королю и приближённым. Дико-графский пунш и так всем понравился, а со льдом по такой жаре он вызвал ажиотаж. Старшина над каноэ разжевал не успевший растаять кусочек, схватился за зубы и потом полчаса рассказывал всем желающим, каково это.