Пленница Громова

И он знал: он найдёт не только того, кто оставил шрамы на её спине. Он найдёт всю цепочку людей, которые смотрели и ничего не делали. Тех, кто ставил на бои и проигрывал, а потом срывался на тех, кто слабее. Тех, кто слышал крики за стеной и решал, что это не их дело. И тех, кто подстроил ту вечеринку, чтобы окончательно сломать её.

Потому что теперь это стало его делом. И он не остановится, пока не разберёт эту историю до последнего винтика, пока не увидит, как рассыпается эта тщательно выстроенная ложь.

Громов не находил себе места всю ночь. Он метался по кабинету, как загнанный зверь, то подходил к окну, вглядываясь в чёрную пустоту ночного города, то резко разворачивался и шёл обратно, будто пытался убежать от собственных мыслей — а они всё кружились, цеплялись друг за друга, складываясь в картину, которую он не хотел видеть. Кофе остывал в чашке, густея и приобретая горьковатый привкус, часы отсчитывали минуты с издевательской неторопливостью, а он всё листал и перечитывал одни и те же страницы, выискивая хоть одну несостыковку, хоть намёк на то, что Анна не виновата. Но факты, словно нарочно, складывались против неё, выстраиваясь в безупречную, холодную цепь улик.

К утру он так и не сомкнул глаз. Лицо стало жёстче, черты заострились, а в глазах застыла тяжёлая, свинцовая усталость, смешанная с глухой, раскалённой яростью. Настроение было таким, что, казалось, достаточно одного косого взгляда — и он сорвётся. Он был готов крушить всё вокруг, лишь бы выплеснуть это давящее чувство бессилия, которое разъедало изнутри, как кислота.

Он велел привести Анну к себе и вышел на веранду — туда, где возле небольшого бассейна всегда царила обманчивая безмятежность. Даже сейчас, в этом состоянии, он выглядел безупречно: идеально сидящий костюм, прямая осанка, ни одной выбившейся пряди. Только глаза выдавали бурю, бушевавшую внутри, — в них плескалась тёмная, почти звериная энергия, готовая в любой момент вырваться наружу.

Анна появилась в сопровождении охранника — растрёпанная, сонная, с ещё не до конца стёртыми следами ночи на лице. Лучи первого солнца скользнули по её коротким каштановым волосам, выхватывая тёплые оттенки, и на мгновение всё вокруг будто замерло. Её взгляд горел страхом — острым, почти звериным, тем самым, который появляется, когда человек каждую секунду ждёт удара.

Громов невольно замер, залюбовавшись ею вопреки всему. В этой хрупкости, в этой напряжённой готовности в любой момент сорваться с места и бежать было что‑то невыносимо трогательное и одновременно сильное. На долю секунды ему захотелось сказать что‑нибудь хорошее, может быть, просто пожелать доброго утра, чтобы хоть немного сгладить этот колючий холод между ними. Но слова застряли в горле, словно их кто‑то сжал железной хваткой.

В этот момент завибрировал телефон. Пришла СМС от помощника: «Пока нет зацепок. Всё указывает на Анну: она сама приняла вещества, сама села за руль, сбила Елену. Свидетели твердят одно и то же».

Что‑то внутри Громова надломилось. Эта ровная, безликая фраза, эта окончательность, с которой всё было решено, ударила больнее любого крика. Он резко вскочил, стул с грохотом опрокинулся и отлетел в сторону, врезавшись в стену, и в этом звуке прозвучала вся его ярость. Он хотел накричать на Анну, выплеснуть на неё всю эту злость, всю эту несправедливость, которая душила его, заставить её кричать в ответ, оправдываться, умолять — хоть как‑то нарушить эту проклятую тишину её покорного страха.

От его резкости Анна невольно шатнулась назад, поскользнулась на влажной плитке и, не успев даже вскрикнуть, упала прямо в бассейн. Вода сомкнулась над ней, а потом она вынырнула, закашлялась, но тут же снова ушла под воду — паника сковала движения, превратив их в бесполезные, судорожные взмахи.

Громов смотрел, как она тонет, и на долю секунды в голове пронеслась холодная, жестокая мысль: «Если она утонет, всё закончится. Моё сердце перестанет тревожно колотиться от одного взгляда на неё. Не нужно будет ничего выяснять, никого искать, не будет этой невыносимой тяжести ответственности».

Но уже в следующее мгновение он понял, что не сможет этого допустить. Не потому, что она была ему нужна для дел, не потому, что в ней был этот редкий ум и хватка, а потому, что он просто не мог позволить ей исчезнуть вот так.

Не раздумывая, он прыгнул в бассейн прямо в костюме. Вода ударила холодом, но он не почувствовал этого. Он нырнул, нашёл её под водой, схватил за плечо железной хваткой и вытащил на поверхность. Анна была без сознания. Громов вытащил её на бортик, быстро оценил состояние и начал делать искусственное дыхание. Секунды тянулись мучительно долго, пока наконец она не закашлялась, выплёвывая воду, и не открыла глаза.

Она тут же дёрнулась в сторону, пытаясь отползти от него, вырваться из этого кошмара. Он удержал её, схватив за руки и прижав их над головой с такой силой, что на запястьях наверняка останутся следы. Он смотрел прямо в глаза, не отрываясь, и в его взгляде читалась не только боль, смешанная с отчаянием, но и жестокость — холодная, беспощадная, та, что появляется, когда человек балансирует на грани и готов сломать всё, лишь бы не сломаться самому.

— Я верил, что это не ты, — произнёс он с надрывом, почти шёпотом, в котором слышалась вся его внутренняя борьба, вся ярость, которую он пытался удержать. — Я искал хоть одну деталь, хоть одно доказательство, что тебя подставили. Но всё указывает на тебя. Всё. И это сводит меня с ума.

Он отпустил её руки, но сделал это не мягко, а резко, будто сбрасывал с себя что‑то грязное. Затем резко встал, осмотрел свой испорченный костюм — мокрый, прилипший к телу, потерявший весь свой безупречный вид, — и вдруг сорвался, позволяя ярости прорваться наружу в полной мере.

— Ты испортила мой костюм! — рявкнул он так, что даже охранник, стоявший в нескольких метрах, невольно отступил на шаг. — Теперь приведи его в должный вид!

С этими словами он начал снимать пиджак и швырнул его прямо ей, с такой силой, что ткань ударилась о её плечо. Анна пошатнулась, едва успев поймать вещь. Затем он снял рубашку и тоже кинул ей — грубо, небрежно, как бросают что‑то ненужное. Когда ткань упала ей на руки, Анна невольно уставилась на его спину — на старый, грубый шрам, пересекавший кожу. В её глазах мелькнуло понимание: перед ней стоял не просто холодный и жестокий человек, а тот, кто тоже когда‑то прошёл через боль и насилие, кто знал, каково это — быть загнанным в угол.